санитаров возникли тёрки с Горчичником и Бальзамом. Ну, они разгромили базу Горчичника, положили и его, и брата, и своего крестного отца, так сказать, Бальзама.
— Про неуловимых киллеров я знаю. Про то, что их подготовили, на свои задницы, Горчичник и Бальзам, слышу впервые. Жаль, твой секретарь в отключке, может, что-то добавил бы.
Константин Егорович вскрыл пакет, вынул из него четыре зеленые бумажки, положил на стол, ближе к Смоле, чем к себе. Смоля загреб их, сунул в карман.
Не густо. Значит, многое знает из других источников.
— Это еще не все. Мой секретарь случайно встретил на улице и опознал одну из санитарок. Во всяком случае, так ему показалось.
— И ты, конечно, вознамерился заполучить всю команду неуловимых киллеров. Поскольку их бывшие хозяева возражать уже не могут.
— Так на моем месте поступил бы каждый, — скромно потупил геройские глаза Смоля.
— Мне бы эта команда тоже пригодилась, — не стал лукавить Константин Егорович.
Именно из-за этого Горыныч пользовался авторитетом по обе стороны баррикад, и у бандитов, и у ментов — играл со всеми всегда в открытую. Если инфа была ценной — платил за нее по полной программе, не прикидываясь, что уже все знает. Если сам предупреждал об опасности, ожидал ответной щедрости и, как правило, не ошибался. Но сотрудничал только с теми, кто жил «по понятиям». Продажных ментов презирал, равно как и беспредельщиков-бандитов.
К счастью, Смоля не относился ни к одним, ни к другим. За что и получал иногда ценную информацию. Именно Горыныч посоветовал ему лечь на дно, когда Смоля получил от Оборзевшего письмо с требованием отстегнуть миллион. Таки да, помогло — и миллион остался цел, и жизнь все еще продолжается.
— По счастливому стечению обстоятельств, эта санитарка была уже у меня, в заложницах... Нет-нет, ты не думай, с ее головы волос не упал, её даже бананами кормили! — всполошился Смоля, натолкнувшись, словно на бетонный забор, на закаменевший взгляд Горыныча. — Ну, я и проверил, так ли она хороша, как расписывал Румпель.
— Кто?
— Румпель, мой секретарь, который сейчас отходит после проверки. Так вот, я подбросил ей пистолетик — заряженный пейнтбольными патронами, конечно! — но она им не воспользовалась.
— Это была единственная проверка?
— Остальные я провести не успел. Подвалили два эфэсбэшника, потребовали девку отпустить. Сказали, что я четвертый в их расстрельном списке, после Заварухи, Клепаного и Горчичника. Якобы у них в Конторе есть какая-то засекреченная Тройка, которая, как в сталинские времена, приговаривает врагов народа к уничтожению.
— Вранье. Они бы начали с олигархов, а не с пузатой мелочи, вроде Горчичника и тебя. Извини.
Смоля не обиделся. Он хорошо знал свое место, не пытался прыгнуть выше головы, именно поэтому его бизнес хоть и не расширялся, но продолжался, что по нынешним временам уже было неплохо.
— Я тоже им поначалу не поверил. Но перед моими дверями остановились три микроавтобуса. Смотреть маски-шоу мне не хотелось. Ну, не нравится мне этот спектакль! Поэтому Девку — так мы ее звали — отпустил. И теперь сплю спокойно, словно заплатил все налоги.
— Я тебя понимаю. Ты потом выяснил, числятся такие в ФСБ?
— Конечно, еще перед тем, как отпустить Девку. Числятся. Чем, вернее, кем занимаются — этого мне выяснить не удалось. Контора умеет хранить свои секреты. Но в списках значатся.
— Адрес Девки? Фамилии гэбэшников? Какого числа они приезжали? Когда ты отпустил... заложницу?
— Ну...
Горыныч вынул из желтого конверта еще шесть бумажек, положил на стол, ближе к Смоле, чем к себе.
Смоля посмотрел на них, но не взял.
— Я хочу знать, насколько серьезны намерения гэбэшников. Они сказали, что дают мне полтора года на то, чтобы убраться из страны. Потом опять включат меня в расстрельный список. Но Россия — моя родина! Пусть не с большой буквы, с маленькой, но — родина. Я не знаю английского, да и не хочу его знать. Говорить всю оставшуюся жизнь на неродном языке, подстраиваться под чужую жизнь — и только ради особняка в Лондоне, любовниц и курортов... Врагу не пожелаю! И уезжать отсюда не хочу. Что я, изгой, что ли?
Горыныч добавил к хоть и маленькой, а все же стопке, еще две бумажки.
— Я это выясню. Но — за отдельный гонорар. Пиши адрес и фамилии, они наверняка зафиксированы в журнале посетителей и в твоей памяти. Еще мне нужны приметы Девки.
Смоля понял, что торг окончен, и на красивом розовом (не голубом!) листочке написал адрес и фамилии, которые помнил наизусть.
— Девка сексапильная. Стройная, рост сто семьдесят, волосы светлые, прямые, до плеч, иногда стягивает в узел, улыбается по-особому — только краешками губ. Зимой ходит в светлой шубке с капюшоном, иногда в дубленке. Писать все это?
— Запомню. Если сохранились записи камер хотя бы с силуэтами гэбэшников — подготовь, мне могут пригодиться, это для твоей же пользы. Если есть запись эксперимента с Девкой — а ведь есть, наверное? — тоже сделай копию. Это уже для меня.
— Я спрошу у Чухни. Но он мог и стереть, кто ж знал, что записи могут понадобиться?
— Хороший начальник охраны должен предвидеть хотя бы очевидные вещи.
Константин Егорович медленно встал, опираясь на трость, протянул руку.
— Ну, до встречи... если живы будем.
В дверь снова заглянул блондин, косящий под Баскова.
— Шеф, мы уходим. Пора.
— Иду.
Тросточка, после процедуры вставания, Константину Егоровичу уже не понадобилась. Горыныч исчез мгновенно, словно его здесь и не было.
Глава 23. Влада
— Ну, и что будем делать? — спросил Стас через два дня, когда Влада уже почти успокоилась.
— С чем?
— С ментами.
— Ничего.
— Пусть затаскивают в дежурку других, да?
— Нет, но... Я ведь не могу написать заявление в милицию, нам нельзя иметь с нею никаких дел. Какая-нибудь девушка напишет, их арестуют и посадят.
— Не посадят.
— Почему?
— Это уже было. Вот, посмотри.
Стас полез в Интернет, открыл сайт Ньюс. ру, начал читать вслух:
«Руководители ГУВД Москвы не нашли подтверждения случаев изнасилования в метро... прокуратурой было отказано в возбуждении уголовного дела в связи с отсутствием факта преступления... факты, якобы имевшие место на станциях метро «Полянка», «Павелецкая» и «Охотный ряд», не нашли подтверждения». Конец цитаты, — спародировал Стас какого-то диктора. — Понятно, да?
— Ничего не понятно. Их должны были хотя бы уволить из милиции!
— Рука руку моет. Менты своих не сдают. Одних, может, и уволили, но их место заняли другие. Двоих ты видела.
— Стас, мне неприятно об этом вспоминать.
— Мне тоже. И говорить об этом неприятно. Знаю, ты опять скажешь:
