ревизор ОБХСС, каждый раз находил факт обсчёта, каждый раз вызывал метрдотеля, и каждый раз всё заканчивалось бурным скандалом. Лёня был принципиален. Но всеобщая ненависть перешла прежде всего на меня, потому что все понимали, что из нас двоих главный – я. Однажды, примерно через неделю нашего проживания в гостинице «Минск», мы подошли к дежурной по этажу, я взял ключ, и кожей почувствовал неладное: около дежурной стояли метрдотель ресторана, замдиректора гостиницы и ещё какие-то странные, напряжённые люди. Лёне это тоже показалось подозрительным, и на этот раз его интуиция нас спасла. Дежурная сразу по-хамски стала спрашивать, куда из номера подевалась «накидушка» – так у них называлась кружевная тряпка, которой накрывали подушки. Я вспыхнул от её хамства, что-то ей ответил и в это время почувствовал, что Виноградов берёт у меня ключ от номера. Внимание всех присутствующих было приковано только ко мне, и Виноградов совсем незаметно зашёл за угол коридора, где находился наш номер. Я увидел на тупых и напряжённых мордах (иначе не назовёшь) сговор – все очень плохо играли плохо приготовленные роли, причём тут же откуда-то появился милиционер и заявил: «Надо бы проверить, куда подевалась накидушка». Я обомлел, стал заикаться, и в этот момент тихо, как чёрт или ангел, явился Виноградов и сунул мне в руку ключ. Лицо его сияло заметным только мне одному радостным торжеством. «Что значит – проверить? – спросил я. – Вы что, собираетесь меня обыскивать? У вас есть ордер?» «Нет, мы просто зайдём в ваш номер с понятыми». «А кто понятые?» «Вот – мы!» – хором ответили сразу пять человек, которые раньше стояли как посторонние. Метрдотель – отъевшаяся, плотная баба – злорадно и победоносно глядела на нас с Лёней. Мы переглянулись, и Лёня мне подмигнул. «Что ж, пошли», – сказал я, и вся шобла побежала впереди нас, точно зная расположение нашего номера. Когда я открыл дверь, все кинулись к нашим кроватям и остановились, как вкопанные: на обеих наших подушках красовались убогие провинциальные «накидушки». Немая сцена. Как в «Ревизоре». И все были, как дети – что за фокус? И никто не знал, что теперь говорить. А всё было до омерзения просто. Если бы не Виноградов, который мгновенно всё понял, открыл мой чемодан и где-то в глубине нашёл эту вшивую накидушку, они раздули бы своё примитивное лжесвидетельство в уголовное дело и неизвестно, чем бы всё это могло закончиться. А мы с Лёней с первого дня жизни в Минске интуитивно, точно предчувствуя эту историю, стали называть белорусов «партизанами».
Но сейчас, оглядываясь на это давнее происшествие, я понимаю, какое было для меня ЧУДО – удивительная сообразительность Виноградова! С каким злорадством накинулись бы на меня и в Минске, и в Москве – со всякими статьями да фельетонами, и «отмыться» мне бы не удалось никогда. Хорошо ещё, что в те далёкие времена не было «моды» подбрасывать наркотики!
_______
А самое оглушительное чудо с минусом в моей «подвальной» жизни произошло в день моего отъезда на озвучивание минской картины. Мы с Виноградовым наконец-то нашли отличную комнату на Ново-Басманной улице, и я решил перевезти туда свои пожитки из подвала перед самым отъездом в Минск. Я упаковал американские джинсы, которые ещё ни разу не надевал, уникальный «штатский» костюм, а также все самые классные вещи, купленные у итальянцев, в большой чемодан, а сам в какой-то убогой майке, драных джинсах и тапочках пошёл ловить такси. Минут через 15 я подъехал ко входу в мой подвал, спустился вниз и… обомлел. Ни чемодана, ни канадской куртки, ни моего портрета, написанного Мишей Кулаковым, в комнате не было! В соседней комнате – у хозяйки Любки-алкоголички – шла очередная пьянка, а когда я ворвался к ней, но ещё ничего не успел сказать, она заголосила: «Я ничего не знаю! Я ничего не брала!! Я в комнату не заходи-и-ила!!!» И т. д.… Я уговорил таксиста подвезти меня к милиции, какой-то мент поехал со мной в подвал, но, увидев пьяную Любку, махнул рукой: «Сами разбирайтесь!» К моему удивлению, билет на поезд и мой паспорт лежали на тумбочке нетронутыми. Так в 27 лет я остался абсолютно без всего! Целый чемодан самых модных, самых лучших вещей! Две пары настоящих ни разу не надёванных американских джинсов! Уникальный «штатский» тёмно-синий костюм! Фантастическая канадская куртка на меху с капюшоном! И сколько всякой мелочи – носков, маек, трусов, рубашек! И всё – фирменное! Да-а… По тем временам это было чудо с Громадным минусом! Но когда мы с Виноградовым наскребли к вечеру плохонькие брючки, туфли не по размеру и какую-то куртку, и он пошёл меня провожать на Белорусский вокзал, я забыл о своих потерях и стал рассказывать ему какую-то смешную историю. Он вдруг остановился и, внимательно на меня посмотрев, сказал: «Ты сумасшедший, или притворяешься?»
_______
Когда Эфрос ушёл из Центрального Детского Театра, меня один довольно странный молодой человек, назвавшийся режиссёром, стал уговаривать перейти в театр им. Станиславского, главным режиссёром которого был Борис Александрович Львов-Анохин. Я ничего о нём не знал, но странный молодой человек сказал, что Б.А. намерен дать мне все главные роли молодых героев! И я ему сдуру поверил. Без Эфроса работать в детском театре было абсолютно бессмысленно, и я перешёл в театр им. Станиславского. Позже оказалось, что Львов-Анохин был даже не «голубым», а ярко «синим», переходящим в «фиолетовые»! И ещё оказалось, что он «по уши» в меня влюбился, и, разговаривая со мной, всегда краснел, потел и заикался. Театр был омерзительным, как большинство наших театров: «власть» в театре была у небольшой кучки бездарных и наглых артистов, и даже великолепного актёра Евгения Урбанского они всячески гнобили. Меня артисты встретили почти в штыки, и единственным моим товарищем стал Урбанский. Когда вышел фильм «Они шли на восток», на меня стали смотреть немножко по-другому, а наша бездарная «верхушка» лопалась от зависти. И вдруг – бомба! В театр из отдела культуры ЦК КПСС приходит телеграмма с просьбой отпустить меня на съёмки фильма «Тристан и Изольда» в Италию и Югославию на четыре месяца, где я должен играть роль Тристана! И наша «верхушка» резко меняет ко мне отношение и начинает меня всячески «обхаживать». Секретарём парткома театра был Евгений Леонов, но он почему-то отказался давать мне необходимую для выезда «характеристику». И когда Женя Урбанский (заместитель парторга) привёл меня в Райком партии на собеседование, мне всё стало ясно. За столом сидело человек восемь каких-то серых стариков и старушек, и на их лицах была
