про школу?
А потом он начал накручивать себя и сердиться. Собирал ее «провинности» — привычку прятаться в комнате, нелюдимость, и даже беспокоящий его плач ночью, как дрова для костра, чтобы жечь себя за то, что всё ещё не может уйти.
Внезапно за дверью стихли шаги. Платон отпрянул, будто обжёгся. Сердце стучало. «Она у окна. Сейчас обернётся. Увидит тень под дверью. Поймёт, что ты здесь, неизвестно, зачем приперся. Еще испугается.»
" Чёрт! " — он резко постучался. Слишком резко, чтобы это был просто разговор. Платон соскучился.
— Да, — раздалось удивленно-спокойное.
Он дёрнул ручку, врываясь в комнату с таким видом, будто штурмовал крепость. Но внутри всё сжалось: запах ванильного тепла, идеально заселенная постель, её расширенные от удивления глаза — всё это било по нему, как волна. И он понял, что уже проиграл. Ещё до первого слова.
Дверь захлопнулась с глухим стуком, но они оба даже не вздрогнули. Его шаги гулко отдавали по ламинату, а взгляд, ищущий, но острый, как лезвие, впивался в Аню, чуть прижавшуюся к подоконнику. Предзакатный свет, пробивавшийся сквозь модные шторы, рисовал на ее лице мягкие тени.
Комната, естественно, дышала порядком: книги на полках стояли ровными рядами, одежда аккуратно висит в шкафу за стеклом, а единственным намёком на беззаботную девичью жизнь был букет полевых цветов в вазочке на тумбочке. Даже солнечный свет здесь казался чище, золотя вымытое до блеска окно.
— Ты решила превратиться в призрака? — голос его был низким, сдавленным, будто гнев душил слова в горле. — Исчезаешь на дни, избегаешь взглядов… Это детские игры, Аня!
Она еще больше отпрянула к окну, за спиной у неё чётко виднелась грань между мирами: здесь — её безупречное убежище с выглаженными шторами и пледом, сложенным в уголке кресла; за дверью — дом, погружённый в хаос.
Неделя её затворничества оставила следы: в гостиной громоздилась гора немытой посуды, на лестнице песок, а в прихожей пахло затхлостью из-за мешка с мусором, забытого у двери. Турецкая принцесса его упрямо перешагивала, Платон двигал ногой, а Лена не замечала.
Ее пальцы с волнением перебирали кружевной рукав кофты — белой, воздушной, слишком хрупкой для этой напряженной атмосферы. Он заметил, как дрожит ее плечо под тонкой тканью, как вздымается идеальная, четко прорисованная грудь, и что-то внутри него сжалось. Даже сейчас, когда внутри него созрела решимость поговорить, он не мог оторвать глаз от ее загорелой за лето кожи, от хлопковых бретелек, соскользнувших вниз, обнажив ключицы. Безумец, не нужно на это все смотреть, но как же красиво!
— Чего ты добиваешься? Чтобы я каждую ночь засыпал с чувством вины? — выдохнул он, внезапно срываясь на хрипоту. В голове всплывали воспоминания: ее смех на кухне, успешные попытки готовить, запах специй, которые она купила по совету из телепередачи… Теперь же между ними висела стена молчания. И со стороны Ани — еще и явного недоумения за его вторжение.
— Мне… просто нужно время, — просто и ясно сказала она, и голос ее дрогнул, как струна. — Всё стало слишком… — она замолчала, закусив губу до красноты.
Он совершенно необдуманно шагнул ближе, и воздух между ними зарядился током. Запах ее шампуня — ударил в нос, вызывая давно забытое головокружение. Рука его непроизвольно потянулась к ней, но он сжал кулак, утопив пальцы с коротко остриженными ногтями в ладони.
— Давай не будем драматизировать, пожалуйста, — отрезал Платон, делая акцент на каждом слове, будто вырубая их топором. — Завтра попробуй спуститься… хотя бы к ужину. Я прошу тебя, давай не будем затягивать эту недосказанность. Или я сам приду сюда… с тарелкой.
Пауза повисла густая, как сироп. Где-то за окном каркала ворона.
— К школе подготовилась? — спросил он резче, чем планировал, пытаясь зацепиться за что-то нейтральное.
— Завтра второе сентября, Платон, — Анна нарочито выпрямилась, пряча дрожь в голосе. — Учебники, тетради… естественно всё куплено.
Он фыркнул, мысленно представляя кухню: крошки на столе, пустые коробки, кружку с трещиной, залитую засохшим кофе. Бардак, который она игнорировала семь дней. Но здесь, в её святилище, царил абсурдный порядок. Даже карандаши в стакане лежали по цветам радуги.
— Идеальный порядок, — язвительно бросил он, кивнув в сторону двери, за которой маячил хаос.
Аня резко вскинула руки, и кружевной рукав соскользнул, обнажив несколько тонких шрамов на предплечье — старых, едва заметных. Им несколько месяцев. Специалисту сразу ясно, что это такое. Он замер, затаив дыхание.
Платон пожалел, что вообще открывал рот, предъявляя какие-то ни было претензии.
— Я тебе… вам не домработница! — голос девушки сорвался, но тут же погас.
— Ладно… Приберу сам. Завтра, — только и смог растерянно сказать Платон.
— Я помогу, — пробурчала Анна, уже ненавидя себя за эту мягкость. — Да, дом не в порядке, сама знаю.
Платон спустился вниз в состоянии шока. Господи, если бы он знал…
На следующий день с раннего утра он стоял у холодильника, сжимая в руках пакеты со всякой снедью — мясо, сыр, фрукты, йогурты… Кухня всё ещё напоминала зону бедствия: крошки на полу, горы упаковок, смятая салфетка с Лениной помадой. Но он методично расставлял продукты, пряча за этим ритуалом то, что не решался сказать вслух. Пусть хотя бы кушает. Соки с мякотью, мюсли, зефир дурацкий в форме мишек — всё заняло свои места на полках, будто армия солдатиков против хаоса.
Когда Анна вышла со второго этажа, еще в пижаме, её взгляд скользнул по сияющему холодильнику, потом — по нему у грязной плиты с железной мочалкой в руках, и губы дрогнули в полуулыбке.
— Я помою, — спокойно сказала она. — Ты убьёшь поверхность своей железной мочалкой.
— Спасибо, — смутился он, и его пальцы на секунду коснулись ее руки, оставив на коже след тепла и признательности.
Аня исчезла в коридоре, и он услышал, как она, очевидно по-турецки чертыхаясь, начала собирать мусор у входа.
Кухня, ещё вчера напоминавшая поле боя, постепенно обретала черты жилого пространства. Платон вытирал стол. Он проследил за тем, чтобы Анна переоделась и закатала рукава рубашки. Теперь она оттирала пригоревшую сковороду. Вода шумела в раковине, смешиваясь с тиканьем часов — звуки, которые вдруг стали общими, почти уютными. Он заметил, как солнечный луч, пробившийся сквозь теперь уже чистое окно, лег на её предплечье, немного высветив те самые повреждения. Сердце ёмко дрогнуло, но он опустил взгляд, продолжая выводить круги тряпкой по столу. «Не сейчас.»
— Будешь кофе? — неожиданно мягко спросила Анна, не оборачиваясь. Голос её звучал глухо, будто сквозь вату, но в нём уже не было прежней стены.
Он кивнул, потом, вспомнив, что она не видит,
