Читаем без скачивания Кто брал Рейхстаг. Герои по умолчанию... - Николай Ямской

Сам Берлин по существу был превращен в гигантский укрепрайон, гарнизон которого располагал всем необходимым, чтобы успешно вести затяжные уличные бои…

Уже разработанный Генштабом и утвержденный Верховным Главнокомандующим план завершающей войну Берлинской операции должен был смести эту «крепость» с лица земли. Окружение – вот что было изюминкой этого плана. Согласно указаниям Ставки, войска 1-го Украинского фронта под командованием Конева наносили удар по Берлину с юго-востока. Одновременно соединения 1-го Белорусского фронта маршала Жукова и прежде всего – два его ударных бронированных «кулака» (1-я и 2-я Гвардейские танковые армии) должны были развить успех с обходом Берлина с севера. При такой мощи, да еще с подключением соединений 2-го Белорусского фронта под командованием маршала К. Рокоссовского Красная Армия имела все шансы прорвать оборону противника по рекам Одеру и Нейсе. А затем, развивая наступление в глубину, окружить основную группировку немецких войск на берлинском направлении, расчленить ее и полностью уничтожить по частям. Точно такая же участь ждала гарнизон и самого Берлина. Для этого фронтовым соединениям Жукова предписывалось пробиться по менее укрепленным районам севернее германской столицы и охватить Берлин со стороны его западных окраин. Далее Красной Армии оставалось выполнить маневр, который осенью 1941 г . под Москвой оказался не по силам вермахту: развернув часть войск на восток, совместно с наносящими на город удар с юга частями 1-го Украинского фронта сомкнуть клещи. А затем – или принимать капитуляцию, или, в случае отказа, взяться без лишней спешки методично и основательно перемалывать оказавшийся в окружении гарнизон.

Издержки хватательного рефлекса

Вот эта-то «неспешность» Генералиссимуса больше не устраивала. В своих политических расчетах он уже давно перешагнул через задачи Великой Отечественной войны и мыслил категориями передела послевоенного мира. А если конкретнее, по существу, снова вернулся – только уже на новом уровне – к своим довоенным планам «социализации» Европы.

Для их достижения вопрос о том, кто поставит жирную точку в войне взятием столицы третьего рейха, был в данный момент ключевым. Согласно прозорливому расчету Вождя, взятие Берлина Красной Армией исторически закрепляло за Советским Союзом роль мировой державы, внесшей основной и решающий вклад в дело разгрома гитлеровского фашизма. А это, в свою очередь, существенно «утяжеляло» набор политических козырей в переговорах с союзниками весьма весомой, почти «небьющейся картой».

Ощущение, что эту «карту» союзники попытаются выхватить из-под носа, возникло у Сталина полтора месяца назад, чуть ли не сразу же после Ялтинской конференции глав стран – союзниц по антигитлеровской коалиции. И хотя он сам, президент США Ф. Рузвельт и британский премьер-министр У. Черчилль четко тогда договорились, что советская зона оккупации пройдет примерно в 100—120 км западнее Берлина, Сталин был совершенно не расположен этим договоренностям безоглядно верить. Правда, Рузвельту он более или менее доверял. Но при этом учитывал, что тот тяжело болен. И что за спиной у него к звездно-полосатому штурвалу уже тянут свои ручонки совсем иные политики – ребята хваткие, которые не только своего не упустят, но подвернется – и чужое мигом прихватят. Что же касается Черчилля, то эта фигура для «дядюшки Джо» вообще была родственно прозрачной. По мощному хватательному рефлексу и твердому следованию правилу, что в «политике нет вечных друзей, а вечны только интересы», они были близки, понятны и ненавистны друг другу как два однояйцевых близнеца-медведя, вынужденно оказавшиеся в одной берлоге.

Так что прощально помахав высоким гостям в Ялте ручкой и вернувшись к своему кремлевскому столу, Сталин уже подготовил себя к глубокому проникновению в истинные замыслы друзей-соперников. Искомое нашел довольно быстро. Причем не столько в личной с ними интенсивной переписке, сколько в обширной базе оперативных данных, которыми, письменно и устно, его ежедневно и в изобилии снабжали Генштаб, НКВД, а точнее их глубоко внедренные в стан лукавых союзников «глаза-уши». Понятно, что из этого бурного потока, полного разнообразной, а порой и противоречивой информации, цепкий сталинский глаз прежде всего выхватывал то, на что была всю жизнь настроена вся его невероятно подозрительная к внешней среде натура. А тут материала для размышлений было сколько угодно. Очень уж, например, легко, судя по сводкам Генштаба, англо-американские войска перемахнули Рейн. И слишком уж очевидно гитлеровское командование оголяло западные подходы к Берлину, перебрасывая основные силы на восток, навстречу наступающей Красной Армии. Скрытые источники в штаб-квартире союзников – да и сами Рузвельт с Черчиллем в своих личных к нему посланиях – все чаще сообщали о попытках гитлеровской верхушки вести сепаратные переговоры. Вождя от такого иезуитства просто распирало: а уж не пытаются ли союзнички своей показной открытостью усыпить его бдительность; не блефуют ли фюрер и компания, пытаясь эдаким манером расколоть антигитлеровскую коалицию? К началу апреля подозрения перешли почти в уверенность. Последнюю же точку поставило конфиденциальное сообщение из штаб-квартиры генерала Д. Эйзенхауэра: главнокомандующий экспедиционными войсками союзников в Западной Европе вдруг взялся за подсчет возможных потерь при штурме Берлина. Насчитал, что одних убитых получится до 100 тыс. Все остальное Сталин уже просто пробежал глазами. Ибо главное ему уже было ясно: «Берлин! Надо быстрее брать Берлин! Его взятие разом снимет все вопросы. И в настоящем. И на будущее… »

Сталинская наука побеждать

С ускорением Сталин не задержался. Тем более что и «ускоритель» уже имелся. На эту роль страстно напрашивался Г. Жуков. О горячем желании последнего ударить главными силами напрямик и, проломившись через Зееловские высоты, на плечах противника ворваться в Берлин, Сталин уже был в курсе. Не был для него секретом и истинный мотив нетерпеливости амбициозного маршала. Очень уж того не устраивало «окружить» и «совместно с 1-м Украинским».

Ведь «окружить» – еще не «взять». А брать вместе с маршалом Коневым – значит, и славу с ним делить…

Потери при жуковском варианте, конечно же, вырастали в разы. Но когда данное обстоятельство останавливало Жукова? И почему оно должно останавливать его, Сталина? Тем более сейчас, когда до Великой Победы осталось каких-то несколько десятков километров? Да и такими уж и большими будут эти потери, если у того же Жукова общее превосходство над противником в 3—4 раза при норме 1,5?

Главное – не тянуть. Самое краткое расстояние между двумя точками, как известно, прямая. По этой прямой войска Жукова быстрее пробьются к Берлину. А «соцсоревнование» с Коневым – это даже хорошо. Резвее будут шевелиться оба…

Поздней ночью 29 марта 1945 г ., зная, что командующий 1-м Белорусским фронтом еще утром по вызову Ставки прибыл со своим планом в Москву, Сталин вызвал его и начальника Генерального штаба А. Антонова к себе в кремлевский кабинет. Получив от последнего подтверждение, что войска Рокоссовского все еще заняты добиванием противника в районе Данцинг – Гдыня, Сталин объявил о своем решении начать берлинскую операцию, не дожидаясь подхода соединений 2-го Белорусского фронта. И с корректировкой плана Ставки в соответствии с предложениями Г. Жукова. Уже на следующий день А. И. Антонов познакомил Жукова с проектом стратегического плана Берлинской операции, куда полностью был включен план наступления 1-го Белорусского фронта.

Так была окончательно решена судьба последней грандиозной битвы Великой Отечественной войны.

Две недели спустя, 12 апреля, получив скорбную весть из Вашингтона о кончине Президента США Франклина Делано Рузвельта, И. Сталин, конечно же, огорчился. Но лично собой остался удовлетворен: это событие он уже сумел предусмотреть.

«Мы за ценой не постоим…»

Однако далее это теплое чувство самоудовлетворения резко пошло на спад. Потому что начавшаяся через четверо суток и спланированная на девять дней операция (первоначальный срок исполнения Верховный указал – 25 апреля) растянулась более чем на две недели. И завершилась безоговорочной капитуляцией фашистской Германии только 8 мая.

Так что никакого выигрыша по времени не получилось.

Да и самое главное: спешить-то, оказывается, было совсем ни к чему. Понять это Генералиссимусу было совсем несложно. Всех и делов-то: глянуть на тот злосчастный доклад о «берлинских» подсчетах Эйзенхауэра ясными, не замутненными подозрением глазами. И не отмахиваться, как от «дезы», от последующих донесений внешней разведки. А ведь та сообщала, что, сделав подсчет возможных потерь «при взятии Берлина» и заручившись поддержкой Объединенного Комитета начальников штабов союзников, Эйзенхауэр предложил политикам самим объяснить гражданам США и Великобритании, во что обойдется армиям этих стран столица третьего рейха. После чего пункт «штурм Берлина» из планов союзников был просто изъят. Более того, сразу же после кончины Президента США и за четыре дня до начала Берлинской операции Сталин сам отослал телеграмму генералу Дуайту Эйзенхауэру, в которой просил остановить наступление союзников с тем, чтобы советские войска первыми вошли в Берлин «в соответствии с соглашением с Рузвельтом и ввиду массы пролитой нашим народом крови… » Эйзенхауэр ответил положительно.