Кирьянов уже освоил и эти тонкости. Под правым ухом аборигена (как и у них самих) белел едва заметный кругляшок транслятора, заглушавшего напрочь для инородцев произнесенные на родном языке слова черного и громко дублировавшего их на русском. Сам черный при этом слышал только собственную речь, понятия не имея, во что ее превратил транслятор.
Шибко откозырял в ответ по всем правилам, после чего официальный напряг, такое впечатление, словно сам собою рассосался.
– Здорово, Пздюк, – сказал Шибко, с великолепной непринужденностью приобняв встречающего и похлопывая по спине. – Все еще в этой дыре кантуешься?
– Ненадолго, старина, ненадолго! – жизнерадостно завопил абориген. – Хлопнись Ментак с орбиты, гарантом буду, не сегодня-завтра переведут в губернию, точно тебе говорю! Ну, парни, нет слов! Классно вы тут все подчистили, и захочешь, не подкопаешься! – Он, бросив через украшенное какими-то золотыми причиндалами плечо беглый взгляд в сторону далекого болота, невольно передернулся. – Как вы только туда лазите, в толк не возьму… Щас, минутку, я эту слабосильную команду заставлю поработать!
Он отвернулся, приложил узкие черные ладони к широченному жабьему рту и истошно завопил. Транслятор прилежно толмачил:
– Хруба вам в задницу, бабушке вашей дорипака, засранцы, дармоеды, чарабья сыть, кашееды гунявые! За погрузку живенько, чтоб не ударить рожей в грязь перед специалистами из Центра! Шевелись, бессмысленные, гр-рохочи костями, тряси задницами! – Откричавшись, он повернулся к Шибко и преспокойно сказал тоном ниже: – С этими придурками иначе нельзя, пока не рявкнешь, мать их, жопу от сиденья не отклеют. Завидую я тебе, Шибко, у тебя-то, как на подбор, офицерская команда, честь по чести. А у меня селяне долбаные, вчера еще сипулам хвосты подмывали, лево с правым путают, аксельбант от батальонного знамени не отличат, ур-роды…
Вообще-то, как успел заметить Кирьянов, погрузка шла не столь уж и бездарно: крановщик проворно орудовал стрелой, стропальщики ловко цепляли тросы, сетчатые шары один за другим уплывали в кузов, словно сами собой укладываясь в строгом порядке. Но бравый Пздюк, надо полагать, был из того подвида бессмертных унтеров, что без мата-перемата ни одной простейшей команды отдать не способны.
– Мужики! – рявкнул Пздюк. – То есть, прошу деликатно прощенья, господа офицеры! Его превосходительство с их превышеподобием почесали тут бошки и решили, что вы за такое дело достойны медалей. Щас мы награжденьице-то произведем…
Он снял с плеча кожаную сумку и пошел вдоль недлинной шеренги, кладя каждому в руку некий предмет и громогласно поясняя:
– Медалюха не то чтобы старшая, но и не последняя, верно вам говорю, почетная, чтоб мне глар-коменданта в жизни не получить! Поздравляю и всякое такое!
Кирьянов разглядывал доставшуюся ему столь нежданно регалию: твердый кружок, словно бы из черного дерева, изукрашенный прорезными узорами, на длиннющем черном шнурке. Пздюк пояснил:
– Вы уж извините, шнурок не стали вязать в конкретную позицию. Я ж не знал, что это вы опять приедете. Мало ли кого прислать могли… Был тут один хмырь, так у них носить на шее не то что медаль, а вообще чего бы то ни было – жуткое западло и оскорбление расы, они свои награды привешивают исключительно к левому плечу… А то был еще один… В общем, вы сами пришпандорьте, как вам почетнее, главное – награждение официальное, никак не кидалово…
Транслятор мог творить чудеса по части подыскания точных эквивалентов, одного он не мог: добавить говорящему интеллекта. Если кто-то изъяснялся простонародными оборотами, то другой именно это и слышал…
Подтолкнув Кирьянова локтем, Шибко негромко сказал:
– Что задумались, мон шер? Вяжите петельку и вешайте на шею. Медалька, конечно, не межгалактическая, местного значения, но все равно ношение не возбраняется – правда, ниже наград Содружества, однако какая разница?
Подавая пример, он проворно завязал петлю и накинул шнурок на шею, заключив:
– Как говорится, награда нашла героя… Везет вам, обер-поручик – в первом же деле цапнули регалию. Иногда их долгонько ждать приходится. А вообще, если хотите увидеть редкостное зрелище, дождитесь какого-нибудь торжественного дня, когда все облачаются в парадку и прицепляют знаки отличия от низшего до высшего… Пздюк, дружище! Тебе не кажется, что вокруг стало удручающе сухо? Я бы сказал, вызывающе сухо…
Пздюк разразился длинным булькающим гоготом, на который транслятор никак не отреагировал ввиду его нечленораздельности, потом жизнерадостно заорал:
– Шибко, ты меня держишь за скрягу или за идиота?! Ну конечно, вызывающе сухо! Я бы сказал, похабно сухо! Эй, Чалли-второй! Ну-ка, живенько волоки сюда мою торбу, да смотри не урони, а то загоню в болото голой задницей чуялов приманивать! Одна нога здесь, другая тоже тут!
Чернокожий солдат в форменном зеленом балахоне почтительной трусцой подбежал к ним, неся на вытянутых руках весьма объемистую сумку. Пздюк потер длинные узкие ладони, на миг сделавшись совершенно неотличимым от земного выпивохи, и принялся извлекать оттуда объемистые черные бутылки, стопку чашек-полушарий, какие-то прутики, унизанные темно-коричневыми и белыми кусочками, пахнувшими непривычно, но аппетитно. Импровизированный походный достархан составился как бы сам собой, и в чашки хлынула пенистая синяя жидкость. Кирьянов украдкой оглянулся на сослуживцев. Похоже, все было в порядке – на лицах окружающих читалось приятное предвкушение и ничего более.
Тогда он решился и, подражая окружающим, опорожнил чару единым духом. Если прилежно проанализировать ощущения – а русский человек в этом плане обладает богатейшим опытом, – то синее питье имеет генетическое родство скорее с брагой, чем с самогоном. Привкус был незнакомый, но в глотку прошло легко, вопреки расхожей поговорке о кольях и сокольях, и приятное тепло распространилось по телу, завершив странствия под черепной коробкой, где произвело легкий шум.
После третьей он как-то перестал уже замечать, что Пздюк – экзотический негуманоид, что небо над головой – белесо-серое, а облака – зеленые. В хорошей компании такие мелочи не имели никакого значения.
Глава седьмая
И все красотки мира…
Гуляла русская душа… С примесью еврейской, в лице старшего капитана Абрама Соломоновича Каца, тоже мимо рта не проносившего, коли уж налито.
Благо к тому нашлись пусть не уставно-юридические, но тем не менее имевшие почти что законную силу поводы, как то: успешное выполнение задания, приятно отягощенное свежеврученными медалями.
Скромное торжество проходило в небольшой уютной каминной, за столом, уставленным исключительно земными бутылками и закусками – но все без исключения по высшему разряду, из категории яств и деликатесов, так что после первого часа не было рассолодевших: чинно опрокидывали, чинно закусывали, в окружающих Кирьянов не усмотрел ни малейших признаков алкоголизма, каковым и сам не страдал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
