Читаем без скачивания Сын цирка - Джон Ирвинг

Свой летний отпуск Фарук намеревался использовать на то, чтобы подготовить родителей к женитьбе братьев на сказочных сестрах Зилк — Джамшед называл их «девочками из Венского леса». Осознав, что родителям не до обсуждения романтических историй, он решил, что в итоге они смирятся с перспективой женитьбы сыновей на католичках из города Вены.

Джамшед всегда успешно манипулировал младшим братом, поэтому он избрал его на роль глашатая этой сомнительной вести, учитывая тот факт, что отец не станет вступать с ним в интеллектуальную борьбу. Фарук с детства был любимчиком семьи, ему всегда все позволяли, вдобавок его решение последовать по стопам отца в выборе профессии необычайно льстило самолюбию старого Ловджи, в то время как интерес старшего брата к психиатрии, по мнению ортопеда, науке неточной, привел к образованию трещины между ним и Джамшедом. Так что Джамшед рассчитал все правильно.

Не учел он только появившихся разногласий в отношениях родителей. Фарук их увидел и понял, насколько неблагоприятно будет сообщение о Джозефине и Джулии Зилк. Похвальные слова об их красоте и добродетелях должны подождать, как и красочная история об их храброй овдовевшей матери, которая приложила колоссальные усилия, чтобы дать образование дочерям. Вниманием родителей Фарука целиком завладел этот американский фильм. Младшему сыну никак не удавалось вовлечь отца в интеллектуальный спор. Когда он признавался Ловджи, что они с братом восхищаются Фрейдом и его системой, то старого доктора тревожило только то, что Джамшеду все меньше хочется заниматься «точной наукой» — ортопедической хирургией. Не помогало и пространное цитирование из работы Фрейда «Общие замечания об истерических припадках». Никакого научного спора не получилось. Старый Ловджи просто взбесился от утверждения Фрейда, что «истерический припадок эквивалентен совокуплению». Отец Фарука начисто отверг его идею, будто симптомы истерии аналогичны проявлениям сексуального удовлетворения.

По его мнению, спорить было просто не о чем. Какую чушь несет его сын, когда приводит пример пациентки Фрейда, которая «мужской рукой» пытается сорвать с себя платье, а «женской рукой» в отчаянии прижимает это платье к телу?

— Неужели этому обучают вас в Европе? Настоящее сумасшествие искать какую-то логику в том, что думает женщина, когда снимает с себя одежду! — в гневе кричал отец.

Старший Дарувалла не хотел слушать ни слова из того, что говорил Фрейд. Фарук воспринимал это как еще одно свидетельство интеллектуальной косности и старорежимности отца-тирана. Для того, чтобы дискредитировать основателя психоанализа, он обратился к авторитету выдающегося клинициста и талантливого автора коротких рассказов — канадского врача Вильяма Ослера, которого Фарук тоже очень уважал. Старит; перефразировал афоризм Ослера, что учиться медицине без учебников все равно, что выходить в открытое море без карты. Фарук было заспорил, ссылаясь на то, что сэр Ослер не советовал изучать медицину без изучения пациентов, иначе вообще не стоит выходить в море, Фрейд, по крайней мере, сам изучал пациентов, но даже этот довод не поколебал мнения Ловджи.

И тут Фарук почувствовал отвращение к отцу Он покинул дом семнадцатилетним юнцом, но в девятнадцать лет уже повидал мир и многое прочел Стоик показался ему обыкновенным шутом, поскольку вовсе не являл собой образец гениальности и благородства. Однажды в подходящий момент сын дал почитать старому доктору роман Грэхема Грина «Сила и слава». Он нашел книгу слишком модернистской. Поскольку в романе затрагивались вопросы религии, то для Ловджи это было равносильно тому, как если бы размахивали красной тряпкой перед глазами быка.

Фарук представил роман как сильнейший удар по римско-католической церкви, добавив, что французский епископат осудил книгу. Папаша клюнул на эту удочку, по каким-то непонятным причинам он не любил французов и вообще полагал, что все религии мира «ужасные монстры».

Глупо было надеяться, что какой-то роман когда-то направит старомодного старика на дорогу новейших европейских теорий, переделает его мышление. Таким же наивным было предположение Фарука, что роман облегчит ему разговор с отцом о католичках сестрах Зилк, не согласных с мнением французских епископов об ужасном характере книги. Дальнейший ход разговора, как его задумал молодой Дарувалла, мог бы привести к объяснению того, кем стали для сыновей Ловджи эти либерально мыслящие сестры.

Однако все пошло не так. Старшему Дарувалле роман совсем не понравился. Он осудил его за моральную противоречивость, а также за «огромное смешение добра и зла». Старый доктор отметил, что убивший священника лейтенант показан в романе честным человеком с высокими идеалами, священник нарисован полным негодяем, развратником, пьяницей и человеком, которому безразлична судьба его незаконнорожденной дочери.

— Разумеется, такого человека нужно убить, однако вовсе не из-за того, что он священник! — негодовал старший Дарувалла.

Фарука озадачила такая идиотская реакция на роман, который он перечитал уже много раз, и он еще больше рассердил отца, сказав, что его суждение недалеко ушло от нападок католической церкви на эту книгу.

Так начиналось лето и сезон дождей в 1949 году.

Здесь мы вынуждены ввести в повествование киношников-придурков, голливудских негодяев, этих «бессовестных трусов и посредственностей» и всю мутную пену из помоев кинобизнеса. К счастью, они лишь второстепенные персонажи романа, но настолько неприятные, что разговор о них откладывался так долго, насколько это оказалось возможно. Кроме того, прошлое и так уже вторглось в наш рассказ.

Пока Фарук Дарувалла сидел в Дамском саду клуба Дакуорт, прошлое навалилось на него с такой ужасающей силой, что он забыл даже о бокале пива, которое стало теплым и противным. Такое длительное пребывание в прошлом не было для него редкостью.

Фарук думал, что следует встать из-за стола и позвонить жене. Надо сообщить ей о бедном мистере Лале и об угрозе их любимому Дхару: ЧЛЕНЫ КЛУБА УМРУТ, ЕСЛИ ДХАР ОСТАНЕТСЯ ТАМ. Ее следует предупредить, что Инспектор Дхар придет к ним на ужин. Кроме того, он струсил и так и не осмелился довести до Дхара неприятное известие. Дарувалла понимал, что в любое время можно ожидать приезда брата-близнеца в Бомбей. Думая обо всем этом, он оставался сидеть на месте, не имея сил ни встать из-за стола, ни допить пиво. Такое впечатление, что ему тоже досталось клюшкой по голове. Клюшкой для игры в гольф. Совсем как бедному мистеру Лалу.

Все это время Сетна не спускал глаз с доктора, переживая за него, видя, что впервые Дарувалла не может выпить кружку пива. Младшие официанты, перешептываясь, меняли скатерти на столах в Дамском саду. Вместо багряных скатертей, положенных для ленча, они стелили обеденные скатерти шафранного цвета. Пожилой Сетна не позволит младшим официантам потревожить доктора Даруваллу, пусть он и не походит на своего отца. Мистер Сетна признает это, но его лояльность распространяется на всех членов этой семьи. Он лоялен не только к детям старого Ловджи, но даже к этому загадочному пареньку со светлой кожей. Своими ушами Сетна не раз слышал, как старый Дарувалла называл его «мой внучок».

Лояльность пожилого Сетны к их семье настолько велика, что он не переносит сплетен на кухне, где пожилой повар клянется, что «внучок» не кто иной, как светлокожий актер, дефилирующий милю них как Инспектор Дхар. Хотя в глубине души Сетна и верил этому, однако он яростно убеждал работников кухни, что они ошибаются. Старшему официанту достаточно было клятвенного заверения доктора Фарука Даруваллы в том, что Дхар не его племянник, а также не его сын.

— Мы видели какого-то другого парня вместе со старым Ловджи, — проникновенно объявил Сетна работникам кухни, официантам и младшим официантам.

Теперь с десяток младших официантов бесшумно устремились в Дамский сад, повинуясь сигналам руки мистера Сетны и приказам его пронзительных глаз. На столе перед доктором стояло несколько тарелок, пепельница, ваза с цветами и недопитый бокал теплого пива. Каждый из мальчиков знал свою задачу. Один берет пепельницу, другой убирает скатерть в ту же секунду, как мистер Сетна поднимает со стола кружку пива. Три официанта покрывают стол шафрановой скатертью, ставят на него вазу с цветами и чистую пепельницу. Вначале Фарук даже не заметил, что пожилой официант поставил ему холодное пиво «Кинг-фишер» вместо недопитого бокала.

Официанты отошли, и доктор с удивлением заметил, что сумерки в Дамском саду смягчили красный и белый цвет бугенвиллей, а стенки его бокала с пивом запотели. Бокал оказался холодным и мокрым и словно сам тянулся к руке. Пиво было прохладным и терпким, поэтому Фарук один за другим сделал несколько глотков. Но и выпив пиво, он продолжал сидеть за столом, будто ждал чего-то, хотя на самом деле ждала его дома жена.