— Признаться, удивлен. Какими судьбами, дюк? — произнес Пимский, подойдя к прилавку.
— По твоей милости, — усмехнулся дюк и, внимательно поглядев на Пима, добавил: — Разве не припоминаешь?
Пимский не помнил своих переходов во сне в другой мир, поэтому забеспокоился, решив, что когда-то по пьяному делу просил дюка о какой-то услуге, а теперь позабыл.
— А что, разве я тебя просил? Может, это было в гостях у Боунов, где, признаться, я несколько перебрал? Но ведь это так давно было, в прошлом месяце. Не пойму, о чем ты спрашиваешь.
— Нет, это коннектировано с теорией сна, дорогуша.
Пимский удивленно глянул на дюка, — такие странные слова в его устах! — но ничего не ответил.
— Сейчас поймешь. — Глебуардус повернулся к приказчику и осведомился: — Скажи, любезный, а нет ли Верова?
— Никак нет, ваше сиятельство, — бодро ответил тот, но дюк уловил заминку в ответе.
— Откуда знаешь, кто я таков?
— Да кто ж вас не знает, ваше сиятельство!
— Тогда почему врешь? — Дюк грозно уставился на юношу.
Тот смутился и часто заморгал.
— Видите ли… В самом деле, таких книг нет. Извольте видеть, не далее как сегодня утром зашел к нам некий господин и выкупил по немалой цене все книги. Это двухтомник… Не извольте гневаться…
— Что? Что ты мелешь, болван? Сочинил мне черного человека… Говоришь, скупил все книги? А цену кто надоумил поднять? Отвечай.
— Видно хорошо было, как они ему нужны. Отчего же не поднять, когда такая надобность? Дело коммерческое. Господин Требесов и назначил твердую цену.
— Вот тебе, Пимский, роковое стечение обстоятельств. Я до этого дня ни о каком Верове слыхом не слыхивал, — дюк снова обратился к приказчику: — Кликни-ка сюда своего хозяина.
— Сию минуту!
Приказчик опрометью бросился на второй этаж и вскоре спустился в сопровождении хозяина, господина Требесова. Тот держал под мышкой два синих тома с золотыми буквами на корешках.
— Не извольте волноваться, ваше сиятельство, — поклонившись, заговорил он. — Вы удостоили нас честью посетить наше скромное заведение, и такая незадача. Не извольте гневаться, ваше сиятельство, всё можно уладить самым наилучшим образом. Есть, есть ваши книги. Вот!
— Что ж, благодарю. Как же понимать слова приказчика?
— Всё правда. Сами были крайне удивлены. Неделю тому назад от издательства прислали, и ведь всего пять экземпляров, по два тома. Автор, сказать по чести, неизвестный, спросом у публики не пользовался, так что до вчерашнего дня лежал мёртво…
— Неизвестный, говоришь? Что ж, Пим, вот и запахло жареным. Теперь держись, — и вновь вернулся к разговору с господином Требесовым: — Так что же произошло сегодня?
— Хотя спросом книги не пользовались, но я отложил один экземплярчик для себя, быть может, выйдет когда библиографическая редкость. А уж когда господин этот захотел купить все экземпляры, какие ни есть в моей лавке, тут уж я и подавно решил, ваше сиятельство, — нипочем ему свой не продам. А он уж допытывался, как учуял что, и даже вдвое против цены платил.
— Скажи, милейший, а каков из себя тот господин?
— Внешности самой непримечательной, господин дюк. Затрудняюсь, право… Я ведь решил, что это автор и есть. Стыдно ему стало или навроде того, — такие казусы в истории, знаете ли, известны. Тем более, думаю: нипочем не отдам экземплярчик. Никому не отдал бы — вам отдаю ваше сиятельство.
— Что ж, сколько я должен? — спросил дюк.
— Ни единой копейки! — Хозяин торжественно вручил дюку книги, только что завернутые приказчиком в белую мелованную бумагу.
Дюк Глебуардус, однако, потребовал назначить цену и именно ту, что уплатил незнакомец. Затем они с Пимом вышли на улицу.
— Гм! Что всё это значит, объяснись наконец, — Пимский был в крайнем смущении, как обычно бывает с человеком в подобных обстоятельствах, когда надо вспомнить, что ты делал вчера на собственных именинах, а вспоминаются только, как на грех, чьи-то похороны.
— Книги эти заинтриговали меня благодаря тебе, — дюк Глебуардус был доволен произведенным эффектом. — Не ты ли изволил назвать меня толстокожим?
— Но… я не помню… Зачем мне было тебя обижать? Я знаю, многие принимают меня за чудака, но это исключительно из-за моей болезни. Да, излишняя любовь к вину — это болезнь. И разве я могу отвечать за слова, сказанные в момент приступа этого недуга?
— Не обижайся, друг. Говорил те слова ты во сне. Вспомни хорошенько свои сны — и всё станет на свои места. Я подозреваю, что мы находились с тобой в одной твиннинговой реальности, в одно время и в одном месте. Забавно, не так ли?
— Да уж, — только и выдавил из себя Пимский. — Чего забавней. Я своих снов никогда не помнил. Не знаю даже — вижу ли я сны?
— И заметь, — невозмутимо продолжал Глебуардус, — мы оба помним, что жили когда-то в двадцатом столетии. Я ранее полагал это за наш с тобою возвышенный бред. Это сближало нас, выделяло из общего сэрраунда. Итак, в одном из снов я вновь попадаю в тот самый двадцатый век, о котором ты, на самом деле, очень хорошо помнишь, обнаруживаю там тебя, себя, Ваню Разбоя. И Разбой рассказывает мне содержание романа Константина Верова, никогда не читав его и не слышав об этом литераторе. Ты же убеждаешь меня искать этого Верова наяву, здесь. И вот я, в совершенной уверенности, что мне привиделась ночная иллюзия, фата моргана, и что никакого такого Константина Верова нет, совершаю поход по книжным лавкам, чтобы только очистить совесть. О Верове даже Катрин не слыхала…
— О-о! — встрепенулся Пим Пимский при упоминании сестры дюка.
— Ну да, так она и сказала — фантазии.
— Ты ей рассказывал про свои сны?
— Нет, разумеется, только спросил об этом энигматическом писателе. И вот я здесь. Дальнейшее ты видел сам: их принесли на продажу с неделю тому, и некто неведомый скупает тираж. Так как ты догадался, что книги Верова должны быть наяву? Отвечай!
— Я не понимаю, чего ты постоянно от меня требуешь, — поморщился Пим.
— Ну, хорошо. А что за гость к тебе приходил ночью?
— Не помню. Кто-то приходил. Я только сегодня вспомнил, что недавно у меня с кем-то был ночной разговор. О чём был разговор, с кем? Оно и то странно, что я это припомнил, ведь если спьяну забываешь, то навсегда. А я даже помню, что неприятный был разговор. С того дня я и захандрил. А ты откуда о нём знаешь?
— Из сна… Пора бы тебе уже всё вспомнить, Пим.
— Увы, твои слова для меня загадка. При чем здесь сны?
— Из них наша память о грядущем веке. Ты ведь часто двадцатый поминаешь.
— Ну, находит временами, когда выпью. Врачи говорят — такое у меня от некоего потрясения, пережитого в раннем детстве.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
