— Увы, твои слова для меня загадка. При чем здесь сны?
— Из них наша память о грядущем веке. Ты ведь часто двадцатый поминаешь.
— Ну, находит временами, когда выпью. Врачи говорят — такое у меня от некоего потрясения, пережитого в раннем детстве.
— Нет, не увернешься. Придется тебе всё вспомнить, милый, выложить всё как есть. Иначе…
Воцарилась пауза. Затем Глебуардус предложил:
— Предлагаю прямо ко мне. Думаю, нам есть о чем побеседовать. Не торопясь.
— Ну что ж…
— Да, и смотри у меня, чтобы с сестрой не было никаких эксцессов. Она и так уж косо смотрит на твои чудачества, так изволь держать себя мудрецом, то бишь помалкивай. А на вопросы старайся отвечать кратко и без заднего смысла.
— Ну что ж… — повторил Пим.
— Пожалуй, пошлю и за Иваном. Он, быть может, тоже свидетель твиннинга.
Они сели в кабриолет, и он покатил. Погода стояла отменная. Солнечные осенние дни — что может быть лучше? Прозрачная прохлада осени. Ясное небо, и деревья, и листва, и ее прелый аромат. И ожидание перемен, и вера в их благоприятность.
«М-да. Вот ещё один день пропал», — думал Иван Разбой, покидая съёмочный павильон. Но в этот миг в павильон вошел посыльный от дюка Глебуардуса. Дюк звал отобедать у него дома.
Приглашение и обрадовало и удивило Разбоя. Глебуардус Авторитетнейший никогда ещё не приглашал его к себе в дом. Что же случилось? Разбой шел и думал о своих снах, о том, что надо одолеть себя и приступить, наконец, к съемкам, что сны — это всего лишь сны… Что надо уметь быть выше обстоятельств. Потом незаметно перешел на опасные мысли о ценности искусства. Зачем он снимает картины, для чего? Чтобы ублажить толпу? Древние считали поэтов и ученых вторым сортом. За первый сорт полагался только тот, кто работал на себя и для себя. Да и сейчас в глаза восхищаются твоим талантом, а за глаза пускают смешки, мол, что за профессия такая, режиссер — ни то ни сё. Погруженный в свои мысли, Разбой не замечал ничего вокруг. Помнил только, как пропорхнула мимо стайка гимназисток. Они глянули на него и зашушукались: должно быть, узнали. За спиной он расслышал их смешок. Помнил ругань извозчика, который вполне мог бы на него наехать, но не совершил оного происшествия по причине собственной трезвости. Единственный его довод так и звучал: «А ежели б я был выпимши?» Иван запомнил этот вопрос, потому как в одном слове почудилось «Пим».
Только вдруг Иван поднял глаза и увидел, что стоит на Воробьиных горах, прямо перед особняком Глебуардуса Авторитетнейшего, точнее, вот уже несколько минут прохаживается перед парадным крыльцом. «Здόрово», — подумал он и решительно поднялся по лестнице.
Его ждали. Пожилой дворецкий помог снять пальто и неторопливо провел в кабинет.
В кабинете присутствовали: сам Глебуардус, его сестра Катрин и Пим Пимский. Последний выглядел обескураженно.
— А, какие люди! Позволь, Иван, представить тебя моей сестре, — поднялся со своего места Глебуардус. — Вот, Катрин, это наш талант, не знаю даже, как я не приглашал его к нам ранее, ведь ты о нем не раз спрашивала. Иван Разбой. Над какой картиной творите, мэтр? А! Руки всё так же черны, заметь, Катрин, каков цвет его рук. Знаешь ли, он собирает часы из подшипников и прочих шестерёнок.
— Большие часы, даже куранты, случается, — сказал Иван.
— Ведь я ваш фильм смотрела с подругой на прошлой неделе! «Сон горничной».
— Что же, не понравился?
— Отчего? Напротив. Мне ваши фильмы нравятся, они необычны. Вообрази, Глебус, зимний вечер, сумерки… Обширная зала. Горит лишь одна свеча — на рояле. И, опершись на крышку рояля, дремлет горничная. Знаешь, у нее еще такая метелочка, для смахивания пыли. Так забавно, право. И вот зала начинает наполняться людьми. Сперва заходят дворецкие и зажигают все свечи. И свечей так много, что свет заливает всё — и стены, и потолок с таким чудным узором кремовых тонов, и даже снег за окном. Как вам это удалось?
— Включили софиты. Что ж здесь такого, — пожал плечами Иван.
— Вы оригинал, Разбой. И вообрази, Глебус, залу заполняет самая изысканная публика. На дамах, знаешь, такие платья — последней европейской моды, удлиненные с волньерами, эти шляпки с африканскими перьями. Бриллианты ослепительно вспыхивают. И вот один молодой человек, очень даже недурен собой… Где вы его нашли, Иван?
— Да кто там его искал, они сами к нам приходят.
— Вы большой шутник. Так вот, этот молодой человек, этот юный лев, подходит к горничной. Но ее всю не видно, только голова, покоящаяся на руках. И вот он склоняется и что-то ей шепчет на ухо. Она просыпается, удивленно озирается, и, вообрази, она уже одета в белое бальное платье с розовым рюшем. На ней колье со «слезками» голубого жемчуга. А на рояле — большая белоснежная шляпа. Бежевые перчатки на руках…
— И что было дальше? — не вытерпел Пимский.
— Погодите, Пимский. Что же вы перебиваете? Вы этого не желаете понять. Разумеется, сказка о Золушке. Но в картине это не главное.
— Вот как? — заинтересовался Глебуардус Авторитетнейший.
— Ну да, об этом я и пытаюсь вам рассказать. Экие вы, право. Важно ведь не то, что происходит, а то, как происходит. Вот зимний вечер. Вот окна и стены, окрашены закатным солнцем, голубой снег с искринкой. И чуть в стороне — свеча. И всё. Это одно. Затем — свеча, рояль, спящая горничная и полумрак вокруг. Это следующее. Затем прислужники, вспыхивают свечи, и свет заливает всё вокруг, так что снег за окном становится как бы частью залы. И главное — не что делают эти ваши прислужники, а свет. Это он сам вошел и всё осветил. И оказывается, — в нем стало видно всё, что было скрыто в полумраке, нет, не так, — в пустоте залы. А там была вся эта блестящая публика: элегантные дамы, седоусые генералы… Они ходят, беседуют. Музыканты раскладывают ноты. И всё так волшебно, удивительно. И нет никакой горничной. Понимаете, вспыхивает свет — и уже совсем иной мир, но как бы в том же самом. А дальше…
— Ну что скажешь, Пим, — поэтическая натура моя сестра? — Глебуардус Авторитетнейший улыбнулся.
— Я поражен. Надо будет посмотреть фильм. А то как-то вижу весь процесс съемок с задника и после идти в синема уже не тянет.
— Это, собственно, и есть искусство. На площадке бардак, а на экране — фильм, — пояснил Иван Разбой.
— А над чем вы работаете сейчас? — обратилась к нему Катрин.
— Да вот. Не работаю я сейчас. Нет настроения.
— Определенно, вы — загадочная личность. Но я вас понимаю. Гениальные произведения должны рождаться в муках.
— Да не дай бог! — бурно отреагировал Иван Разбой. — С меня хватит и этих снов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
