– Чужестранец, – резко сказал сэр Эндрью, – ваше вино очень крепкое.
– Как видно, сэр рыцарь, – ответил Георгий, – но я разбужу их. И, соскочив с помоста, легко, как кошка, он побежал по зале с криком: – Им нужен воздух, воздух. – Он широко распахнул двери, быстро вытащил из складок платья серебряный свисток и пронзительно и громко засвистел, прибавив: – Как, они все еще спят? Ну, я предложу здравицу, от которой все проснутся.
Он схватил роговой кубок, взмахнул им и крикнул:
– Вставайте, вставайте, вы, пьяницы, и выпейте за леди Розу Мира, принцессу Баальбекскую и племянницу моего царственного господина Юсуфа Салах ад-Дина, который послал меня, чтобы я привез ее к нему.
– О, отец, – вскрикнула Розамунда, – вино отравлено, и нас предали!
Едва она умолкла, как послышался топот бегущих ног и через открытую дверь в дальнем конце залы хлынуло человек двадцать или больше с оружием в руках. В эту минуту сэр Эндрью наконец понял все.
С ревом раненого льва он обнял дочь и, постояв с ней минуту, бросился к выходу в солар, где пылал камин и были зажжены свечи; он закрыл за собой дверь и задвинул ее засовом.
– Скорее, – сказал он, срывая с себя праздничное платье, – бежать нельзя, но я, по крайней мере, могу умереть, сражаясь за тебя. Дай мне кольчугу.
Она сняла со стены его доспехи и, в то время как раздался стук, надела на него кольчугу, стальной шлем, вложила в одну его руку длинный меч, а в другую щит.
– Теперь, – обратился он к ней, – помоги мне.
Они вместе толкнули к двери дубовый стол, бросив по обе стороны стулья и кресла, чтобы нападающие споткнулись о них.
– Возьми лук, Розамунда, и стреляй из него, как я тебя учил, – вручил дочери оружие старый рыцарь. – Отойди, чтобы мечи тебя не задели, и стреляй мимо меня. О, если бы Годвин и Вульф были здесь и могли дать урок этим мусульманским собакам!
Розамунда не ответила, ей представилось, как Годвин и Вульф будут страдать, когда они придут в себя и узнают, что случилось с ней и с ними. Она оглянулась. У стены стоял маленький письменный стол, за которым обыкновенно писал Годвин, на нем лежали перо и пергамент. Молодая девушка схватила их и, видя, что дверь стала медленно подаваться, написала:
Поезжайте за мной к Салах ад-Дину. В этой надежде я живу!
РозамундаКогда тяжелая дверь распахнулась, Розамунда перевернула написанное и, схватив лук, наложила стрелу на тетиву.
Дверь упала, толпа ринулась в солар, но остановилась. Перед ней со щитом, украшенным гербовым черепом, стоял старый рыцарь, подняв свой длинный меч. Ужасная злоба горела в его глазах, и он походил на затравленного волка; рядом с ним – красавица Розамунда в своем праздничном наряде.
– Сдавайтесь! – раздался голос.
Вместо ответа зазвенела тетива, стрела пронзила горло говорившего, и он упал и замолк навеки.
Когда убитый с шумом рухнул на пол, сэр Эндрью громко крикнул:
– Мы не сдаемся языческим собакам и отравителям. Д'Арси! Д'Арси! Против д'Арси – против смерти!
Старый рыцарь издал боевой клич своего рода, хотя недавно думал, что ему уже не суждено его произнести. Молитву старика услышало Небо; оно сулило умереть ему, как он того желал.
– Покончить с ним, схватить принцессу! – Кричал Георгий, но уже не с угодливым выражением виноторговца; он произносил эти слова тоном холодного приказания по-арабски.
На мгновение смуглая толпа остановилась перед блистающим мечом, потом с криком «Салах ад-Дин, Салах ад-Дин!» двинулась вперед, взмахивая копьями и саблями. Перед воинами лежал опрокинутый стол, один из них перескочил через его край, но в эту минуту старый рыцарь, забыв о своих годах и болезни, сверху вниз нанес ему такой удар, что посыпались искры. Сэр Эндрью отступил, чтобы замахнуться вновь, но стол обошли два человека с ожесточенными лицами. В одного из них выстрелила Розамунда, ее стрела пронзила ему бедро, но, падая, он ударил своим острым палашом по краю лука и отсек его, сделав бесполезным. Второй попал в перекладину дубового стула, которого он не заметил, и тоже упал; сэр Эндрью, не обратив на него внимания, с криком бросился в толпу и, подставляя под удары сарацин щит, сам рубил их своим мечом с таким ожесточением, что они отступили перед ним.
– Защитите себя справа, отец! – крикнула Розамунда.
Д'Арси отскочил и увидел, что упавший сарацин поднялся. Он двинулся к нему, тот быстро обернулся, собираясь бежать, и встретил смерть: тяжелый меч поразил его между шеей и плечами. Кто-то закричал:
– Нам плохо приходится от этого старого льва, и мы теряем людей. Сторонитесь его когтей; пронзите его копьями!
Но Розамунда, понимавшая их язык, заслонила собой отца и ответила по-арабски:
– Да, поразите его, но раньше убейте меня и расскажите об этом Салах ад-Дину.
– Тот, кто дотронется хотя бы до одного волоса принцессы, умрет, – прозвучала спокойная команда Георгия. – Если можно, возьмите их обоих живыми, но на нее не поднимайте руки. Стойте!
Нападающие остановились и стали переговариваться.
Розамунда коснулась отца и показала на человека, лежавшего на полу с ногой, пронзенной стрелой. Он старался подняться на колено и тянул к себе свой тяжелый палаш. Сэр Эндрью поднял меч, как слуга поднимает палку, чтобы убить крысу, но тотчас же опустил со словами:
– Я не убиваю раненых. Брось оружие и иди к твоим.
Раненый повиновался и, отползая прочь, даже дотронулся лбом до пола в виде почтительного «салама», – он понял, что ему подарили жизнь и что это было великодушно по отношению к нему, человеку, собиравшемуся нанести коварный удар.
Георгий выступил вперед. Это уже был не тот человек, который подавал отравленное вино и предлагал восточные вышивки, а гордый сарацин с высоким челом, одетый в кольчугу, скрывающуюся под его купеческим платьем. Теперь на его груди вместо распятия блестело украшение в виде звезды из драгоценных камней, знак его рода и положения.
– Сэр Эндрью, – обратился он к старому рыцарю, – выслушайте меня. Благороден был ваш поступок, – он указал на раненого, которого унесли товарищи, – и вы благородно защищались, защищались образом, достойным ваших предков и вашего рыцарского сана. Рассказ об этом понравится моему господину, – говоря это, он поклонился, – то есть если Аллах дозволит нам без помех и в целости вернуться к нему. Вы же, конечно, сочтете, что я поступил бесчестно с вами, победив силу храбрых рыцарей, сэра Годвина и сэра Вульфа, не ударами мечей, а отравленным вином и сделав то же самое с вашими слугами, которые до завтрашнего утра не освободятся от дурмана. И вы правы: это поступок, достойный раба, а я до конца жизни буду со стыдом вспоминать его, и, может быть, отмщение за это падет на мою голову и покроет меня кровью. Но подумайте о нашем положении и простите нас. Нас было очень немного в вашей обширной стране, и мы скрывались в пещере львов, которые убили бы нас без жалости, если бы узнали, кто мы. Это, конечно, было бы неважно; что такое наши жизни, из которых несколько уже пресек ваш меч, да и не только ваш, но и мечи близнецов-братьев там, на молу.
