учитель, прерывая молчаніе: они отъ радости не могли говорить. — Мнѣ надо снести письма и кое-о-чемъ поразспросить. Гдѣ бы только намъ сойтись? Можетъ, вотъ въ той маленькой гостинницѣ?
— Нѣтъ, мы лучше подождемъ васъ здѣсь, возразила Нелли. — Калитка отперта: мы войдемъ въ ограду и посидимъ на церковной паперти, пока вы возвратитесь.
— Какъ здѣсь хорошо! восхищался учитель, провожая ихъ. Онъ отстегнулъ сумку и положилъ ее на каменную скамью: — Я скоро возвращусь и, надѣюсь, съ хорошимъ вѣстями, сказалъ онъ, натягивая новенькія перчатки, которыя все время бережно несъ въ карманѣ, и веселый, довольный, полетѣлъ справлять свои дѣла.
Сидя на паперти, дѣвочка слѣдила за нимъ глазами, а когда онъ скрылся за деревьями, она потихонько встала съ своего мѣста и пошла по густо заросшей тропинкѣ стараго кладбища. Тамъ было такъ тихо, что даже еле слышный шелестъ ея платья, шорохъ осыпавшихся листьевъ подъ ея ногами, казалось, нарушалъ торжественное спокойствіе и безмолвіе. Это кладбище было очень старинное — самое подходящее мѣсто для привидѣній. Церковь была построена нѣсколько вѣковъ тому назадъ.
Когда-то здѣсь былъ монастырь, о чемъ свидѣтельствовали остатки почернѣвшихъ, сводчатыхъ стѣнъ. Кое-гдѣ еще стѣны поддерживались Божьею помощью, но большая часть ихъ развалилась, разсыпалась и заросла травой, — словно и онѣ требовали себѣ погребенія и жаждали смѣшать свою пыль съ человѣческимъ прахомъ. Какъ разъ у самаго кладбища, среди развалинъ, которыя въ послѣднее время пытались было возстановить, стояли два маленькихъ домика, съ покривившимися окнами и дубовыми дверьми, тоже приходившіе въ разрушеніе, унылые съ виду, пустые. Эти-то домики и привлекли къ себѣ вниманіе дѣвочки. Казалось бы, что церковь, развалины монастыря и старинныя гробницы должны были болѣе интересовать всякаго человѣка, впервые попавшаго въ эти мѣста, но Нелли, съ той самой минуты, какъ увидѣла эти дома, не могла оторвать отъ нихъ глазъ, сама не зная почему. Даже послѣ того, какъ она обошла вокругъ всей ограды и возвратилась на прежнее мѣсто, — она и сѣла-то такъ, чтобы все время видѣть эти строенія: ее влекло къ нимъ невѣдомой силой.
X
Теперь мы послѣдуемъ за матерью Кита и за тѣмъ господиномъ, который увезъ ее въ почтовой каретѣ, а то, пожалуй, читатель найдетъ нашъ разсказъ непослѣдовательнымъ и безсвязнымъ и скажетъ, что мы оставляемъ нашихъ героевъ на произволъ судьбы и совершенно забываемъ о ихъ существованіи.
Быстро промчавшись по улицамъ города, они понеслись во всю прыть по большой дорогѣ.
М-съ Неббльзъ сидѣла молча. Ей было не по-себѣ. Съ одной стороны, какъ-то неловко, съ непривычки, летѣть на четверкѣ лошадей, рядомъ съ такимъ важнымъ господиномъ, а тутъ еще начинаютъ осаждать всякія материнскіе страхи: то ей представляется, что кто нибудь изъ дѣтей, — а, можетъ быть, и оба, — переломалъ себѣ ребра, падая съ лѣстницы, или попалъ въ огонь; то ей казалось, что они непремѣнно обожгли себѣ горло, стараясь напиться изъ горячаго чайника, или ихъ прищемили за дверью. Глядя въ окно кареты и встрѣчаясь глазами то съ проходящими и проѣзжающими, то съ смотрителемъ шлагбаума, съ фурщиками, и т. д., она проникается важностью своей роли и принимаетъ величественную осанку: такъ плакальщики, слѣдуя въ траурной каретѣ за бренными останками человѣка, совершенно имъ чужого, считаютъ своимъ долгомъ, при встрѣчѣ съ знакомыми, напускать на себя унылый видъ, словно они всецѣло поглощены горемъ и равнодушны ко всему на свѣтѣ.
Но для того, чтобы остаться равнодушной въ обществѣ такого безпокойнаго спутника, какимъ оказался жилецъ Брасса, надо было обладать желѣзными нервами. Ни этой каретѣ, ни этимъ лошадямъ, навѣрно, никогда еще не приходилось возить такого неугомоннаго сѣдока. Онъ двухъ минутъ кряду не могъ посидѣтъ покойно: то одно окно подниметъ и тотчасъ же съ шумомъ опуститъ, то другое; то въ правое окно высунетъ голову, то въ лѣвое; руки и ноги его постоянно въ движеніи. Надо еще къ этому прибавить, что онъ носилъ въ карманѣ спичечницу съ какимъ-то фокусомъ. Только что, бывало, мать Кита закроетъ глаза, чиркъ… чиркъ… и уже господинъ этотъ смотритъ при зажженной спичкѣ на часы, а искры такъ и падаютъ на солому. Долго ли тутъ до бѣды! Форейторъ не успѣетъ и лошадей остановить, какъ они уже будутъ заживо изжарены. Когда останавливаются на станціи, чтобы перемѣнить лошадей, онъ, не спуская подножки, выскакиваетъ изъ экипажа и мечется какъ угорѣлый по двору: подбѣжитъ къ фонарю, вынетъ часы изъ кармана и, не взглянувъ на нихъ, снова прячетъ въ карманъ, и вообще такъ странно ведетъ себя, что его компаньонкѣ становится жутко. Вотъ уже лошади запряжены: онъ съ ловкостью арлекина вскакиваетъ въ карету, и не успѣли они отъѣхать и версты отъ станціи, какъ снова зачиркали спички, въ конецъ разгоняя сонъ только что было задремавшей спутницы.
— Удобно ли вамъ сидѣть? вдругъ спрашиваетъ онъ, выкинувъ подобную штуку и сразу поворачиваясь къ своей сосѣдкѣ.
— Благодарю васъ, сударь. Очень удобно.
— Да такъ ли? Можетъ быть, вамъ холодно?
— Да, сударь, немного прохладно, отвѣчаетъ та.
— Я такъ и зналъ, и онъ мгновенно опускаетъ одно изъ переднихъ стеколъ. — ей необходимо выпить водки съ водой. Необходимо! И какъ я могъ упустить это изъ виду? Эй, кондукторъ! У первой же таверны остановить лошадей и велѣть подать подогрѣтой водки съ водой.
Напрасно мать Кита силится увѣрить его, что ей этого вовсе не нужно. Онъ неумолимъ, и всякій разъ, какъ ему уже не съ чѣмъ возиться, все пристаетъ къ ней: ей, молъ, непремѣнно надо выпить водки съ водой.
Такъ они пропутешествовали вплоть до полуночи. Остановившись въ какой-то тавернѣ, чтобы поужинать, онъ велѣлъ подать все, что только было въ домѣ, но такъ какъ мать Кита не могла ѣстъ всего разомъ и уничтожить все, что было приготовлено на столѣ, онь забралъ себѣ въ голову, что она, должно быть, больна.
— Вы совсѣмъ ослабѣли, говоритъ онъ, — самъ онъ не притрагивается къ ужину и только шагаеть по комнатѣ, - Я знаю, о чемъ вы безпокоитесь. Вы совсѣмъ ослабѣли.
— Да нисколько, сударь, не ослабѣла. Не извольте безпокоиться обо мнѣ.
— Нѣтъ, нѣтъ, я уже знаю, что это такъ. Хорошъ же я гусь, въ самомъ дѣлѣ! вырвалъ, такъ сказать, бѣдную женщину изъ семьи и теперь любуюсь, какъ она таетъ на моихъ глазахъ. А сколько у васъ, мадамъ, дѣтей.
— Двое, сударь, кромѣ Кита.
— Оба мальчики?
— Да, сударь, оба мальчики.
— Они уже крещеные?
— Пока только малымъ крещеніемъ.
— Такъ считайте меня крестнымъ отцомъ обоихъ и прошу васъ, ма'амъ, этого не забывать. Вамъ бы не мѣшало выпить немного глинтвейна.
— Нѣтъ ужъ, сударь, избавьте меня отъ него, я
