купцам позволялось селиться в особых кварталах некоторых османских городов и заниматься там торговыми операциями при соблюдении установленных правил.
Жесткие условия торговли не были случайным капризом восточных владык. Это была борьба, меры защиты. В правящих кругах Востока довольно рано осознали опасность торговой экспансии Европы. Около 1580 г. автор «Тарих аль-Хинд аль-Гарби» («История Вест-Индии») предупреждал Мурада III об угрозе, нависшей над мусульманской торговлей вследствие появления европейцев на берегах Америки, Индии и Персидского залива. Б. Льюис нашел на полях этой рукописи пометки, которые в 1625 г. сделал некто Омер Талиб: «Теперь европейцы открыли для себя весь мир; они всюду посылают свои корабли… Раньше товары из Индии, Синда и Китая обычно прибывали в Суэц и распространялись мусульманами по всему миру. Теперь же эти товары перевозятся на португальских, голландских и английских судах во Франгистан (страну франков. — Н.И.) и отсюда распространяются по всему свету… Османская держава должна захватить берега Йемена и торговлю, идущую этим путем; иначе европейцы в скором времени установят свою власть над землями ислама».
После Лепанто (1571 г.) и Вены (1683 г.) военные победы отошли в область истории. Бороться с европейским флотом, «захватывать» берега и торговлю было уже невозможно. Океан стал продолжением Европы. Тем не менее, правители Востока пытались отстоять свои прежние позиции, действуя всеми доступными им средствами, прежде всего, мерами внеэкономического принуждения, запретами и контролем. При этом ни одно правительство Востока не проявило ни достаточной гибкости, ни дальновидности, чтобы приспособить свою политику к изменяющейся ситуации в мировой торговле. Более того, ни одно из них не устояло перед искушением до конца использовать положение единственных производителей и поставщиков. Все они проводили политику монопольно высоких цен и запрещали свободную торговлю. Однако вместо закрепления исторически сложившихся преимуществ это привело к прямо противоположным результатам.
Малая доступность и дороговизна восточных товаров стимулировали их производство в Европе, а затем и в других частях света, оказавшихся под контролем европейцев. На мировом рынке один за другим начали появляться альтернативные поставщики, которые стали производить восточные товары лучше и по более низким ценам. Тенденция была не нова, но с каждым годом приобретала все большее значение. Бумагу изобрели в Китае; в VIII–X вв. ее производство наладили в мусульманских странах, в XII в. — в Испании, в XIII в. — в Италии. В XV в. Европа начала экспортировать бумагу на Восток. Такая же судьба у сирийского стекла, шелковых тканей, огнестрельного оружия и многого другого. Пушки были изобретены в Китае и впервые применены монголами при завоевании Сунской империи (1251–1279). Но уже в начале XVI в., по мнению одного китайского чиновника, португальские пушки были значительно совершеннее и наносили более тяжелый урон, чем китайские.
Более того, в результате монополизации производства и сбыта страны Востока утратили даже те преимущества, которые вытекали из чисто природного фактора: более высокого плодородия почв, теплого климата и т. п. В XVI в. бразильский сахар вытеснил с европейских рынков сахар из Сирии и Египта, «балтийская» пшеница — зерно из арабских стран. К концу XVII в. арабский лен, хлопок и рис утратили свое значение как экспортные культуры и даже на внутреннем рынке были потеснены импортом. Кофе и чай европейских плантаторов подорвали монополию Южной Аравии и Китая. В XVIII в. сахар, кофе и рис из Вест-Индии почти полностью заменили на Ближнем Востоке продукцию местного производства. Постепенное нарастание этих тенденций, действовавших по крайней мере, с эпохи Крестовых походов, имело необратимые последствия. В конечном счете оно привело к коренному изменению в характере и структуре европейско-азиатской торговли, которая к концу XVIII в. приобрела все наиболее типичные черты «периферийности». И этому в немалой степени содействовали сами восточные правители. В погоне за монопольно высокими прибылями, за европейским золотом и серебром они растеряли преимущества, созданные историей и природой, утратили положение ведущих производителей и, в конце концов, уступили свои позиции на мировом рынке альтернативным поставщикам. Другими словами, Восток проиграл в экономическом соревновании, как он потерпел поражение в открытом военно-политическом противостоянии Западу.
В настоящее время большинство историков придерживаются концепции «опережающего развития» Европы. С этой точки зрения отставание Востока было относительным. Его можно представить себе лишь на фоне европейской жизни, по контрасту с Западом. К концу XVIII в. Европа как бы оставила позади страны Востока, в развитии которых не произошло и не происходило никаких принципиальных изменений. Никаких катаклизмов не было. И лишь в сравнении с Западом Восток действительно стал восприниматься как резерват отсталости и застоя.
Феномен отставания Востока требует дальнейшего изучения. Но уже сейчас ясно, что, за исключением отдельных стран, в целом на Востоке не было абсолютного хозяйственного регресса. Даже темпы экономического развития принципиально не отличались от того, что было в Европе. Если обратиться к динамике демографического роста как суммарному отражению экономического развития, то перед нами предстает следующая картина (оценки Мак-Эйведи и Джонса):
После Вестфальского мира население Европы возросло в 1650–1800 гг. на 71 %. В Китае за это время оно увеличилось на 146 %, в Индии — на 27 %. В начале XVIII в. Китай, а затем и Европа догнали Индию в экономическом отношении, где после беспрецедентного подъема 1526–1605 гг. наблюдалось постепенное замедление темпов хозяйственного развития. Такой же понижательный характер в XVI–XVIII вв. имела динамика экономического и демографического роста в Японии, которая, тем не менее, не застыла на мертвой точке. И лишь в ареале арабо-мусульманской цивилизации по-прежнему отмечался упадок производства, сопровождавшийся сокращением численности населения. Эта тенденция, прерванная было в 1500–1580 гг., в XVII в. набрала новую силу и предопределила дальнейший хозяйственный регресс мусульманских стран, несколько смягченный в середине XVIII в.
В сфере духовной жизни Востока также не произошло никаких принципиальных изменений. Если не считать элитарных форм, то нигде, даже в мусульманском мире, не было упадка культуры. Она продолжала развиваться в русле традиционных ценностей. Сравнительно высоким был уровень элементарной грамотности, школьного образования и традиционных знаний. По-прежнему интенсивной была религиозная жизнь. В периоды мира и социальной стабильности повсюду наблюдался достаточно высокий уровень морали и нормативного поведения. Единственное, что в исторической ретроспективе может быть отнесено к элементам культурного застоя или даже отставания, — это сохранение традиционного характера культуры и ее самобытности, другими словами, отсутствие инноваций, сопоставимых с интеллектуальными и культурными достижениями Европы, выявившей в этот период безусловное превосходство своих традиционных ценностей и социально-политических институтов.
В настоящее время большинство историков согласны с тем, что ключ к процветанию Европы, к знаменитому «европейскому чуду» XVI–XVII вв., находится в самой Европе. При этом очень многие историки, особенно приверженцы «европоцентристских» концепций однолинейного прогрессивного («линеарного») развития, в частности историки-марксисты, связывают подъем Европы с возникновением и утверждением капитализма, а представители сталинской школы — даже
