с совершением «буржуазных революций», которые якобы сметали все препоны на пути капитализма, упраздняли силой старые порядки в области производственных отношений, тем самым «отменяли» крепостничество и утверждали новый буржуазный строй, открывавший простор для дальнейшего развития производительных сил.
Действительно, в XVI–XVIII вв. на Востоке не было ни «буржуазных революций», ни «вызревания» капиталистических отношений в недрах «крепостничества». Возникает вопрос: почему? Ведь Восток в это время не был отсталым регионом, а в средние века значительно превосходил Европу в технико-экономическом отношении. Почему же Запад, а не Восток стал колыбелью более «прогрессивного» способа производства? Ведь по логике исторического материализма, требующего для перехода к более высокой «формации» наиболее полного развития производительных сил в недрах старого общества, именно Восток был наиболее подходящим регионом для возникновения буржуазно-капиталистических отношений. Именно Восток, прежде всего, Индия и Китай, имел до середины XVIII в. более высокий уровень экономического развития, более развитую систему товарно-денежных отношений и более глубокие традиции торговли и ростовщичества. Наконец, здесь были огромные массы обезземеленных, пролетаризированных людей, а также крупные денежные накопления, аккумулированные в виде несметных сокровищ.
Исходя из подобного рода показателей, особенно связанных с ростом торгово-ростовщического капитала, некоторые советские историки-востоковеды действительно находили на Востоке «предбуржуазные» или «раннебуржуазные» отношения, рассматривая их как эмбрион самозарождающегося вселенского капитализма. Индийские историки-марксисты И. Хабиб и Х. Алави, отмечая довольно быстрое развитие в Индии начиная с XIII в. товарно-денежных отношений, проникновение торгового капитала в сферу ремесленного производства, применение наемного труда, ориентацию ремесла на внешний рынок и удовлетворение потребностей городского населения, имели отнюдь не меньше оснований рассматривать эти явления как предпосылки «автономного капиталистического развития» и даже как начальную ступень «капиталистической трансформации» общества.
Решающее значение при этом марксизм отводил развитию производительных сил, прежде всего, орудий и средств производства. Исторический материализм рассматривает их как основное условие, подготавливающее, помимо воли людей, переворот во всей системе производственных отношений. В соответствии с этим почти все историки-марксисты уделяют самое пристальное внимание научно-техническим инновациям Европы, в первую очередь открытиям и изобретениям эпохи Возрождения. Но ведь Европа не была здесь исключением. Она отнюдь не имела монополии на естественнонаучные знания и технический прогресс. Историки не без иронии отмечают, что «порох, компас, книгопечатание, по словам К. Маркса, три великих изобретения, предваряющие буржуазное общество», были сделаны в Китае. Сотни других новинок, включая механические часы и ряд металлургических технологий, в частности изготовление вольфрамовой стали (освоенное в Европе только в XIX в.), обязаны своим рождением тому же Китаю и в немалой степени стимулировали рост европейского экономического шпионажа. В первой половине XV в. эскадры Чжэн Хэ и Генриха Мореплавателя практически одновременно двинулись на освоение африканских берегов. Да и научно-технические инновации самой Европы не были чем-то неведомым Востоку. В 1485 г. султан Баязид II уже запретил книгопечатание (по европейской технологии) на арабском, турецком и персидском языках.
В 1513 г. Пири Рейс составил «Карту семи морей». Помимо арабских источников он использовал карту Колумба 1498 г. и португальские лоции Индийского океана, пометив при этом контуры Южнополярного материка, который тогда был неизвестен европейцам. В 1580 г. янычары разрушили обсервацию в Галате (район Стамбула), оснащенную примерно такими же инструментами, какие были в обсерватории Тихо Браге, считавшейся лучшей в Европе. В 1685 г. в Дамаске появилось сочинение, содержащее подробное изложение гелиоцентрической системы Коперника. Все эти знания и технические новинки не оказали никакого влияния на социально-экономическое развитие Востока. Более того, они отторгались восточным обществом. К концу XVI в., например, прекратили существование мануфактуры, которые были построены в Сирии и Палестине с использованием в качестве двигателя водяного колеса — технологии, завезенной из Северной Испании. Такая же судьба постигла фарфоровые мануфактуры Египта, копировавшие китайские образцы. Никакого капитализма не возникло также в результате развития торговли и мануфактурно-ремесленного производства. Ни в могольской Индии, ни в Китае бурный рост товарно-денежных отношений, торгового капитала и ростовщичества, не говоря уже о развитии различных форм частного присвоения (и даже владения), не порождал «ничего, — как остроумно заметил К. Маркс, — кроме экономического упадка и политической коррупции».
Да и в самой Европе не капитализм с его культом денег, не господство буржуазии, тем более не «буржуазные революции» были причиной «европейского чуда» XVI–XVII вв. Не купцы и не ростовщики-банкиры изменили лицо Запада, раскрыли его интеллектуальный и художественный потенциал. Не они произвели революцию сознания, которая преобразила Запад в эпоху Возрождения и привела к созданию индивидуализированного общества, рационально перестроенного на принципах свободы. Сам капитализм как система свободной рыночной экономики был следствием тех перемен, которые произошли в Европе на рубеже Нового времени… Еще в 1973 г. Д. Норт в своем «Подъеме западного мира» отмечал, что научно-технические инновации, рыночные структуры, просвещение, накопление капитала и т. п. были не причиной подъема, а самим подъемом, его проявлением в различных сферах экономической и социальной жизни. Таким образом, капитализм был одним из результатов прогресса Запада, раскрытием в области экономики тех потенций, которые заключались в его социальных и духовных ценностях. Это был чисто западный способ производства. Он вытекал из самого характера социальных структур, присущих Европе с глубокой древности (см. гл. 2).
В эпоху средневековья, особенно в XI–XIV вв., под влиянием католической церкви и рыцарства эти ценности получили дальнейшее развитие, приведя к возникновению новой этики и морали. В сфере хозяйственной жизни особое значение имело введение обязательной исповеди, а также претворение на практике принципов «трудолюбия» («industria» богословских трактатов), воспринимавшегося как своего рода религиозная аскеза. Труд стал самоцелью. Из проклятия, удела слуг и рабов он стал высшим религиозно-нравственным идеалом. Концепция труда как долга перед собой и перед богом, сама идея «соработничества», рационализация всякой деятельности в сочетании с развитием правового сознания, самоконтроля и личной ответственности создали на Западе ту социально-нравственную атмосферу, которую М. Вебер не совсем удачно определил как «дух капитализма».
Религиозно-нравственные идеалы Востока имели прямо противоположный характер. Аскеза связывалась, прежде всего, с уходом от мира. В миру же господствовали коллективистские начала, которые, как уже отмечалось, лежали в основе всех цивилизаций Востока. Более того, большинству из них была присуща установка на равенство и социальную справедливость. Соответственно в системе приоритетов преобладали распределительное начало, ориентация на уравнительное и гарантированное удовлетворение материальных потребностей, связанное не с индивидуальными, а с коллективными усилиями.
Отсюда вытекало отношение к труду. При всех различиях в его культуре и религиозно-нравственной основе он нигде на Востоке не являлся самоцелью, не имел того глубоко личного и в идеале нестяжательного характера, который он приобрел в странах Запада. Во всех цивилизациях Востока труд представал, прежде всего, как источник благосостояния и имел общественное значение. Труд одного был трудом для всех, и в идеале все
