усовершенствовать манеры — всё это он послушно перечислил в своих мемуарах. Подобно Франклину, основавшему в ранней Филадельфии «Джунто» для амбициозных ремесленников, Фелтон в 1802 году помог организовать в Мальборо «Общество социальных любознательных» — группу из двенадцати мужчин среднего достатка, которые ежемесячно встречались, чтобы улучшить себя и своё общество. Группа обсуждала, какое количество богатства необходимо людям и какое значение имеет кредит в экономике; она разработала план реформирования городских школ, и некоторые члены общества вошли в состав местного школьного комитета. Для этих людей среднего достатка не было ничего важнее «хорошего образования».
Фелтон был хорошим джефферсоновским республиканцем. Он питал глубокую неприязнь к местным «священникам» и «прочим аристократам», то есть к федералистскому кальвинистскому духовенству и их светским сторонникам. Эти федералисты старались держать таких, как он, на дне и постоянно «препятствовали обучению среди низшего класса людей». Под «низшим классом» он имел в виду то большое покорное большинство, которое слишком долго жило под патриархальным правлением. Эти «фанатичные» и «сердобольные» священники читали пессимистические проповеди о разврате и грехе и стремились уничтожить юношеские и средние амбиции, которые он и многие другие жители Севера выражали.
Хотя Фелтон так и не стал очень богатым или знаменитым, в конце концов он стал значимым членом своей скромной общины — городским клерком, выборщиком, мировым судьёй и представителем в Генеральном суде в течение трёх сроков. Другими словами, он олицетворял тот тип самосовершенствования, который ненавидел федералистов за «заговор против разума и республиканизма», а в ответ прославлял динамичное и среднее северное общество, состоящее из «вероятно, самых счастливых людей на земле».
Другие читатели Франклина были ещё более успешны. В 1810 году шестнадцатилетний Джеймс Харпер, прочитав «Автобиографию» Франклина, уехал с фермы своего отца на Лонг-Айленде в Нью-Йорк. В конце концов он основал одну из самых успешных издательских фирм в стране и стал мэром Нью-Йорка. Чонси Джером был ещё одним успешным человеком. Сын кузнеца, он стал преуспевающим часовщиком в Нью-Хейвене, где у него работало триста человек, и мэром города; по сути, он был одним из тех предприимчивых людей, которые превратили Коннектикут в мировой центр часового производства. В своих мемуарах он удивлялся тому, как далеко ему удалось подняться, и не мог не описать своё прибытие в Нью-Хейвен в 1812 году девятнадцатилетним юношей, как и Франклин, бродящим в одиночестве «по улицам рано утром со свёртком одежды и хлебом и сыром в руках».
Франклин стал для бизнесменов всего мира идеальной моделью «человека, сделавшего себя сам», который самостоятельно пытается подняться из скромного происхождения, чтобы достичь богатства и респектабельности. Надменные федералисты могли лишь с отвращением качать головой, глядя на всех этих вульгарных типов, которые считали, что «нет другой дороги к храму богатства, кроме той, что пролегает через труды доктора Франклина».
«Человек, сделавший себя сам» стал настолько привычным символом для американцев, что его первоначальная новизна была утрачена. Конечно, социальная мобильность в западном обществе существовала всегда, в некоторые времена и в некоторых местах больше, чем в других. Американцы XVIII века всегда испытывали её в значительной степени. Но эта социальная мобильность в прошлом, как правило, была мобильностью особого рода, часто спонсируемой мобильностью, в которой покровительствуемый индивид приобретал атрибуты социального статуса, к которому он стремился, и в то же время пытался забыть и замаскировать те низменные истоки, из которых он вышел. Как показывают уничижительные термины — «выскочки», «приезжие», «парвеню», — используемые для уничижения тех, кто не мог скрыть свой взлёт, — социальная мобильность традиционно не была предметом гордости. Гамильтон, конечно же, не хвастался своим бедным происхождением; более того, большинство основателей не любили говорить о своём скромном происхождении. Но к XIX веку многие из тех новых представителей среднего рода, которые поднялись, в подражание Франклину хвастались своим скромным происхождением. Вашингтон Ирвинг высмеивал «возмутительную экстравагантность» манер и одежды жены бостонского торговца-нувориша. Однако Ирвинг не мог не восхищаться отсутствием у неё «глупой гордости за своё происхождение»; вместо того чтобы смущаться своего происхождения, она «с большим удовольствием рассказывала, как они впервые въехали в Бостон в одежде педларов».
В Англии начала XIX века наблюдалась широкая социальная мобильность, но она не шла ни в какое сравнение со скоростью восходящей мобильности современных американцев. Уже тогда независимые мобильные мужчины хвастались своим скромным происхождением и отсутствием лоска и джентльменского образования. По их словам, они добились успеха самостоятельно, без влияния семьи, без покровительства и без обучения в Гарварде или Принстоне, да и вообще в любом колледже. Для многих американцев умение зарабатывать и демонстрировать деньги стало единственным демократическим средством, позволяющим отличить одного человека от другого.
Разумеется, большинство федералистов были возмущены этими попытками сделать богатство единственным критерием социального различия. Социально состоятельные семьи Филадельфии свысока смотрели на нувориша-бизнесмена Джона Суэнвика, хотя он был одним из самых богатых людей города; они считали его «нашим Лилипутом, [который] со своими долларами получает доступ туда, где без них ему не позволили бы появиться». Кэтрин Мария Седжвик, писательница и дочь уважаемой семьи федералистов, говорила от имени всей старой аристократии, когда говорила о зарождающейся иерархии XIX века, основанной на деньгах: «Богатство, знаете ли, является великим принципом выравнивания».
Некоторые из амбициозных представителей среднего рода заявляли, что им не нужны формальные учебные заведения, чтобы узнать мир и добиться успеха. Как и Уильям Финдли, они «предпочитали здравый смысл и обычное использование» напыщенным теориям и претенциозным словам, заученным в аудиториях колледжей. Через газеты, альманахи, трактаты, сборники, периодические издания, лекции, романы и другие средства массовой информации те, кто стремился к самосовершенствованию, пытались получить крупицы знаний о вещах, которые раньше были исключительной собственностью элиты, получившей образование в колледже, — например, о том, как научиться грамотно писать. Еженедельник Найлса стал регулярным источником информации для этих стремящихся к успеху людей среднего достатка, и никто не был более преданным подписчиком, чем Уильям Финдли. К концу жизни Финдли накопленное им личное имущество было весьма скромным и оценивалось менее чем в пятьсот долларов, но в нём было большое количество книг, включая словарь Сэмюэла Джонсона и «Богатство народов» Адама Смита, с помощью которых он занимался самообразованием.
Однако другие, такие как Джедедиа Пек, начавшие свои нападки на аристократию с высмеивания модного книжного образования и благовоспитанных манер, в конце концов признали необходимость образовательных учреждений. Пек, например, стал отцом системы общих школ Нью-Йорка. В итоге многие представители новых средних слоёв не отреклись от вежливости и образованности эпохи Просвещения; напротив, они популяризировали и вульгаризировали эти вежливость и образованность, превратив их в респектабельность. Реагируя на
