одной — лихорадке, вызванной судорожным напряжением кровеносных сосудов. Будучи хорошим защитником Просвещения, Раш считал, что
«истина — это единица. Она одна и та же в войне, философии, медицине, морали, религии и правительстве; и в той мере, в какой мы приходим к ней в одной науке, мы обнаруживаем её в других». Как в правительстве существует только один Бог и один источник суверенитета — народ, так, по мнению Раша, должен быть только один источник болезни, а лекарство — это очищение и кровопускание.
Свою репутацию врача Раш приобрёл во многом благодаря героическому участию в эпидемии жёлтой лихорадки в Филадельфии в 1793 году. Однако, несмотря на мужественную преданность своим пациентам во время эпидемии, Раш потерял многих из них, в основном из-за рутинного кровопускания. Раш был склонен пускать кровь всем своим пациентам, независимо от характера их болезней. Все болезни, от чахотки до рака, он лечил, снимая напряжение с помощью чистки и кровопускания. К сожалению для своих пациентов, он переоценивал количество крови в человеческом теле. Он считал, что у большинства людей двенадцать кварт крови, что вдвое больше, чем шесть кварт у среднего человека. Поскольку он часто брал у своих пациентов до пяти кварт крови за полтора дня, неудивительно, что многие из них умерли. Журналист-федералист Уильям Коббетт назвал метод кровопускания Раша «одним из тех великих открытий, которые время от времени совершаются для обезлюживания земли». Это стало одним из утверждений, которые Раш использовал в своём успешном иске о клевете против Коббетта.
Раш даже пришёл к убеждению, что психические заболевания вызваны чрезмерным жаром в мозгу, а лекарством от них является кровопускание. Но упрощение Раша в восемнадцатом веке оказалось слишком экстремальным. Многие врачи и учёные неизбежно разочаровались в таких априорных теориях эпохи Просвещения, и в ответ на это они бросились в противоположную крайность, оставив медицину и другие науки тонуть в море эмпиризма и бэконовского сбора фактов.
В начале XIX века старомодных просвещённых учёных критиковали за «беспечные полёты фантазии», в то время как всё, что им было нужно, — это «накопление хорошо установленных фактов» — фактов, которые можно было собрать демократическим путём всем желающим и которые говорили бы сами за себя. Теории больше не имели значения; просто соберите факты, и знание появится автоматически. «Составляя работу, подобную настоящей, — писал врач Джеймс Мис о своей «Картине Филадельфии» (1811), — автор считает, что главной целью должно быть умножение фактов, а размышления, вытекающие из них, следует оставить на усмотрение читателя». Мис сообщил читателям, что в год на городские лампы расходуется 14.355 галлонов масла и что восемь ежедневных газет выпускают 8328 печатных листов. Излагая факты подобным образом, Мис хотел, чтобы читатели сами сделали выводы о характере Филадельфии.
Если бы все таким образом предоставлялось на усмотрение читателя, то, возможно, каждый, следуя республиканской или демократической моде, мог бы стать собственным экспертом и принимать решения обо всём самостоятельно. Чарльз Нисбет, президент Дикинсон-колледжа в Пенсильвании, видел, как воплощается в жизнь его худший кошмар. По его словам, когда американцы так сильно полагаются на индивидуальные суждения, он ожидал, что вскоре появятся такие книги, как «Каждый человек сам себе адвокат», «Каждый человек сам себе врач» и «Каждый человек сам себе духовник и исповедник». Доктор Дэниел Дрейк пришёл к выводу, что специализированные медицинские знания больше не являются уделом немногих. «До сих пор, — говорил Дрейк группе студентов-медиков из Огайо в начале XIX века, — философы составляли отдельную от людей касту, и предполагалось, что подобные им обладают божественным правом на превосходство. Но это заблуждение должно быть развеяно, и оно действительно быстро исчезает, а различие между научным и ненаучным растворяется. Все люди в той или иной степени могут стать философами».
Если теперь каждому простому человеку говорили, что его идеи и вкусы во всём, от медицины до искусства и государственного управления, не хуже, а то и лучше, чем у «знатоков» и «спекулянтов», которые «учились в колледже», то неудивительно, что истина и знание, которые казались просвещённым людям конца XVIII века такими осязаемыми и достижимыми, теперь стали неуловимыми и труднодостижимыми. По мере того как народное знание стало казаться столь же точным, как и знания экспертов, границы, которые просвещённый XVIII век тщательно выработал между религией и магией, наукой и суеверием, натурализмом и сверхъестественным, стали размываться. Животный магнетизм теперь казался столь же легитимным, как и гравитация. Популярные догадки о потерянных коленах Израиля казались столь же правдоподобными, как и научные исследования о происхождении индейских курганов Северо-Запада. Доусинг для поиска скрытых металлов казался столь же рациональным, как и работа электричества. А грубые народные средства считались столь же научными, как и кровопускание в просвещённой медицине.
В результате у многих американцев среднего достатка возникла странная смесь легковерия и скептицизма. Там, где во всё можно было поверить, во всём можно было усомниться. Поскольку все претензии на экспертное знание вызывали подозрения, люди были склонны не доверять всему, что выходило за рамки непосредственного воздействия их чувств. Они подхватили локковскую сенсуалистическую эпистемологию и устремились за ней. Это был демократический народ, который судил только по своим ощущениям и сомневался во всём, что не видел, не чувствовал, не слышал, не пробовал на вкус или не обонял. Но поскольку люди гордились своей проницательностью и верили, что теперь способны многое понять с помощью своих органов чувств, их легко было поразить тем, что они чувствовали, но не могли понять. Несколько странных слов, произнесённых проповедником, или иероглифы, изображённые на документе, или что-либо, написанное на высокопарном языке, могли вызвать большое доверие. В такой атмосфере процветали всевозможные мистификации, шарлатанство и шарлатанство во всех областях.
В НОВОМ приземлённом популистском мире XIX века идея предыдущего столетия о пользе науки для человечества неизбежно стала отождествляться с жёстким утилитаризмом. Бурный рост числа технологических изобретений в эти годы — пароходов, часов, ламп и многочисленных машин для выполнения любых задач, от чесания шерсти до стрижки ногтей, — не был неожиданным для философов эпохи Просвещения, таких как Джефферсон, но новое деловое значение, придаваемое им, было таковым. Хотя некоторые из устройств тех лет, как, например, отвальная доска Джефферсона, были результатом отстранённой изобретательности просвещённых джентльменов-учёных, большинство изобретений были продуктом людей скромного происхождения, таких как Оливер Эванс и Томас Бланшар, искавших не славы, а более эффективных и более прибыльных способов ведения дел.
Оливер Эванс, возможно, самый выдающийся изобретатель своего поколения, родился в штате Делавэр в 1755 году и в шестнадцать лет поступил в ученики к колёсному
