многочисленные упрёки и насмешки федералистов, многие представители среднего класса стали стремиться приобрести некоторую утончённость аристократии, получить то, что ведущий историк этого процесса удачно назвал «вернакулярным джентльменством». Американцы в социальном и культурном плане начали создавать то, что, как проницательно заметил один наблюдатель, было
«самым необычным союзом качеств, которые нелегко сохранить вместе, — простоты и утончённости» — тех самых качеств, которые стали составлять средний класс XIX века.
Стремясь стать благовоспитанными, многие из этих состоятельных людей среднего достатка становились похожими на «молатто-джентльмена», над которым насмехался Бенджамин Франклин, — «нового джентльмена, или, скорее, полуджентльмена, или мунгрела, неестественное соединение земли и меди, подобное ногам изображения Навуходоносора». Именно эти люди покупали все большее количество книг и пособий по обучению манерам и вежливости, включая различные сокращённые издания «Письма лорда Честерфилда к сыну». Дэниел Дрейк, знаменитый врач на Западе, вспоминал, как он рос в конце XVIII века в Кентукки, где книги были в дефиците, читая «Письма Честерфилда», которые «очень соответствовали моим вкусам и не менее вкусам отца и матери, которые лелеяли столь же высокие и чистые представления о долге хорошего воспитания, как и все люди на земле». Но, как признала одна молодая женщина, в борьбе тех, кто стремился стать утончённым, «лёгкая непритязательная вежливость… не является приобретением одного дня». Для некоторых из этих новых американцев средней руки покупка чайного сервиза или установка пианино в гостиной стали признаком воспитанности и благородства. Из этих усилий родился викторианский стиль среднего класса XIX века.
Честь — это аристократическое чувство репутации — потеряла своё значение для нового общества среднего класса. За исключением Юга и армии, где сохранялись многие аристократические ценности, понятие чести подверглось нападкам как монархическое и антиреспубликанское. По мере того, как честь подвергалась нападкам, дуэли тоже становились особым средством, с помощью которого джентльмены защищали свою честь. Хотя убийство Аароном Берром Александра Гамильтона на дуэли в 1804 году привело к большому осуждению этой практики, именно распространение эгалитарных настроений наиболее эффективно подорвало её. Когда даже слуги стали вызывать других на дуэли, многие джентльмены поняли, что кодекс чести утратил свою престижность.
Как позже отмечал Токвиль, американцы, по крайней мере на Севере, стали заменять аристократическую честь моралью среднего класса. Добродетель в значительной степени утратила рациональное и стоическое качество, подобающее античным героям, которым подражали лидеры революции. Воздержание — самоконтроль страстей, столь ценимый древними и являющийся одной из четырёх кардинальных добродетелей Цицерона, — стало в основном отождествляться с искоренением пьянства в народе — «благое дело», заявило Франклинское общество по борьбе с невоздержанностью в 1814 году, в котором «настойчивость и усердие редко не приводят к достижению цели». Предприниматель Парсон Уимс назвал республику «лучшим правительством для нравственности», под которым он подразумевал, главным образом, «лучшее средство под небесами против национальной невоздержанности»; она «дарит радость, которая ненавидит мысль о пьянстве».
Если американцы действительно стали одним однородным народом, а народ как единое сословие — всем, что есть на свете, то многие американцы теперь гораздо охотнее, чем в 1789 году, называли своё правительство «демократией». Во времена революции слово «демократ» было уничижительным термином, которым консерваторы награждали тех, кто хотел дать народу слишком много власти; более того, федералисты отождествляли демократию с мафиози, или, как говорил Гувернер Моррис, «вообще без правительства». «Простая демократия», — заявил один из редакторов-федералистов в 1804 году, — была ещё более отвратительной, чем «простая монархия». Даже Мэдисон в «Федералисте» № 10 говорил, что чистые демократии «всегда были зрелищем буйства и раздоров; всегда считались несовместимыми с личной безопасностью или правами собственности; и в целом были столь же короткими в своей жизни, сколь и насильственными в своей смерти».
Но все чаще в годы после революции республиканцы и другие популярные группы, особенно на Севере, стали превращать некогда уничижительные термины «демократия» и «демократ» в предметы гордости. Уже в начале 1790-х годов некоторые утверждали, что «слова республиканец и демократ — синонимы», и заявляли, что любой, кто «не является демократом, — аристократ или монократ». Демократическо-республиканские общества исчезли, но их название сохранилось, и вскоре многие республиканцы Севера стали называть свою партию Демократическо-республиканской. В начале первого десятилетия XIX века даже нейтральные наблюдатели вскользь называли республиканцев «Демс» или «Демократы».
Поскольку демократы считали себя нацией, вскоре люди начали оспаривать неприятие традиционной культурой термина «демократия». «Принятое здесь правительство — это ДЕМОКРАТИЯ», — хвастался популист-баптист Элиас Смит в 1809 году. «Нам полезно понимать это слово, столь высмеиваемое международными врагами нашей любимой страны. Слово ДЕМОКРАТИЯ образовано из двух греческих слов, одно из которых означает народ, а другое — правительство, которое находится в народе. Друзья мои, давайте никогда не стыдиться ДЕМОКРАТИИ!»
В 1816 году многие члены Конгресса обнаружили, насколько могущественными могут быть люди в этой демократической стране. В марте того года Конгресс принял Акт о компенсациях, который повысил жалованье конгрессменов с шести долларов в день до зарплаты в пятнадцать сотен долларов в год. В Палате представителей за этот закон проголосовали восемьдесят один против шестидесяти семи, а в Сенате — двадцать один против одиннадцати, причём с обеих сторон голосовали как федералисты, так и демократы-республиканцы. Конгресс не получал повышения с 1789 года и неоднократно жаловался, что суточные, установленные в начале работы правительства, больше не соответствуют требованиям. Роберт Райт, конгрессмен от Мэриленда и бывший губернатор штата, утверждал в Палате представителей, что в прежние времена представители «жили как джентльмены и наслаждались бокалом щедрого вина, чего нельзя позволить себе в настоящее время за нынешнее вознаграждение».
Некоторые аналитики подсчитали, что новая зарплата в пятнадцать сотен долларов в год составила около двенадцати долларов в день: Таким образом, Конгресс удвоил свою зарплату. Пресса, как федералистская, так и демократическо-республиканская, подхватила этот вопрос и раздула страсти в народе до невиданных высот. Конгрессмен от штата Кентукки Ричард М. Джонсон заявил, что «законопроект о компенсации бедным вызвал больше недовольства», чем любой другой законопроект или событие в истории молодой республики — больше, «чем законы об иностранцах или мятеже, квазивойна с Францией, внутренние налоги 1798 года, эмбарго, поздняя война с Великобританией, Гентский договор или любая другая мера правительства». Джефферсон согласился. «Никогда прежде не было случая столь единодушного мнения народа, — заметил он, — и это во всех штатах Союза». По его словам, если бы он всё ещё оставался президентом, он мог бы наложить вето на законопроект. Ранее он отмечал, что «тяжкий труд» на посту и скудное «пропитание», предоставляемое чиновникам в республике, являются «мудрой и необходимой мерой предосторожности против вырождения государственных
