– Приостановить мобилизацию нельзя, – втолковывал Умнейший на совещании в штабе. – Это все равно, что остановиться в воздухе во время прыжка через костер. Во-первых, трудно выполнить, а во-вторых, себе дороже.
– Гонять на черных работах до посинения, – приказал Леон. – Пусть Аконтий придумает для них дело – таскать руду, чинить дороги, расчищать поляны или что-нибудь в этом роде. Слышь, Аконтий? И не говори мне, что рабочей силы у тебя больше, чем нужно. Через месяц-два толку от них будет уже немного – иссякнет энтузиазм. Позволить им разбрестись по домам – потом не собрать. Знаю я эту деревенщину. Пока Полидевк продумает меры по поддержанию трудовой дисциплины, пусть Кирейн их накачивает, по возможности ежедневно. Песни о трудовой доблести, и все такое. Понял, Кирейн? Выпивка будет.
– Браво! – поддержал его Умнейший.
– А что мы с ними будем делать, когда их энтузиазм все-таки иссякнет? – спросил Парис.
– Ты – ничего, а остальное – Полидевк. Поменьше об этом думай, дольше здоровье сохранишь. Ясно?
Парису было ясно.
Кирейн после понуканий, подкрепленных угрозой навечно лишить его Тихой Радости, написал не только несколько песен, но и речь, с которой Леон обращался к новобранцам, как только накапливалась достаточная партия последних. Речь, по суждению Леона, страдала избытком высокопарности и то и дело норовила сорваться в рифмованный гекзаметр – однако Умнейший, просмотрев текст, лишь хмыкнул и сказал, что сойдет. Оказавшись в меньшинстве, Леон сдался.
Произнося эту речь во второй раз, он ее уже ненавидел. После третьего раза ему пришлось начать принимать специальную настойку, уберегающую от тошноты. После пятого – навязчиво мечталось собственноручно уничтожить Кирейна очередью из счетверенки.
Придумал же Умнейший занятие вождю!
А вождю ли? Леон задумывался. Да, он вождь, этого никто не в силах оспорить. Стоит появиться в любом лагере – вопят, лезут друг другу на плечи, чтобы хоть краем глаза увидеть героя свежевыпеченных саг… Но ведь почти все действительно толковые распоряжения по-прежнему исходят от Умнейшего, а с изготовлением оружия прекрасно справляется Аконтий да еще Аверс-Реверс. Кто же тогда Леон? Имя, и только. Вождь неизвестно чего, властелин пустоты…
Шестую и последующие речи произносил уже Парис.
Полидевк не показывался на глаза: ударив кого-то из бестолковых новобранцев по голове, он сломал свою знаменитую кость и который день не выходил из черной меланхолии. Виновного новобранца сгоряча хотели было расстрелять, но Леон смилостивился, и дело ограничилось штрафным отрядом.
Наполненный суетой день проходил, сменяясь завтрашним днем, во всем похожим на вчерашний. По-прежнему огненным ободом сиял в бархате ночного неба Великий Нимб, по-прежнему три большие луны и одна малая совершали свой неизменный путь с востока на запад. Жизнь налаживалась, не прежняя – новая. На карте Простора неровное пятно, обозначающее контролируемую область, даже расширилось на север и восток, пустило отростки к югу. И только на западе, где оно упиралось в черную пустошь, которую неделю не было никаких изменений.
Разведка из всадников-морочников опасливо уходила на пустошь на два, три перехода. Ничего, даже птицы не летают над пустошью, лишь черная пыль вьется в небе, скрипит на зубах. Ни одного зауряд-очистителя ни в воздухе, ни на выжженной земле. Словно вымерли. Словно умер, вышел из строя сам Железный Зверь.
А может, вправду умер? Если же нет, значит, готовит что-то серьезное, это ясно и без слов Учителя. Если верить донесениям с западного рубежа, оборона там налажена удовлетворительно. Ой ли? Как вникнуть, проверить все до мелочей? Безнадежно пытаться быть во всех местах сразу…
Умнейший старался успокоить. Проигрывая в уме одну возможную ситуацию за другой, Леон взрывался негодованием на Учителя. Какое тут спокойствие! Невозможно управлять обороной при такой организации связи: радио – прекрасная вещь, спору нет, но, во-первых, изготовление новых аппаратов и подготовка мало-мальски грамотных радистов идет, несмотря на все старания Аконтия, недопустимо медленно, а во-вторых, личное присутствие сплошь и рядом оказывается куда более полезным, чем трескотня в эфире, а иногда и единственным средством заставить людей двигаться. Ручные дракончики хороши, когда расстояние не превышает пяти, максимум семи переходов, и то приходится убивать целый день на безумную скачку. Автомобиль не лучше, к тому же бегает лишь по дорогам, воняет, трещит и собирает любопытных ротозеев. Умнейший спорил, но в конце концов обещал подумать.
Думать, однако, долго не пришлось.
За несколько дней до того как зауряды возобновили свою работу, Леону доложили о событии, сразу отнесенном им к категории из ряда вон выходящих: одним из зенитных расчетов была сбита летающая машина, управляемая людьми!
Пулеметный расчет этот, отнесенный по какому-то недоразумению далеко на юго-восток, оборонял глухую, никому не нужную деревушку, где после мобилизации и жило-то полтора десятка человек. Леон давно уже подумывал о том, чтобы перенести его в другое место, где счетверенной крупнокалиберке нашлось бы применение, – да как-то все забывал, замотанный текучкой. Забытые зенитчики жили себе – не тужили, попивая Тихую Радость и наперебой волочась за единственным подходящим для этого существом женского пола, не мобилизованным вездесущим Полидевком на работы по причине частичного паралича. Как у счетверенки в нужный момент оказался хоть один пулеметчик и почему та была заряжена – никто не мог вразумительно объяснить. Когда над деревней на небольшой высоте появился странный тарахтящий и густо дымящий аппарат – наверняка дефективный ублюдок Железного Зверя, – пулеметчик ахнул, зажмурился и открыл огонь. Должно быть, расстреляв ленту, он открыл и глаза, потому что рассказывал, как мерзкое чудище, теряя в воздухе клочья своей шкуры, дымя пуще прежнего и разваливаясь на лету, круто пошло к земле и рухнуло в лес.
Толкового шептуна в деревне не нашлось, дрессированных летяг также, и отправить экстренное сообщение об одержанной победе было не по силам. Спорили, кому быть гонцом, – пылить по пустынным дорогам не один день не хотелось никому. Помня о предостережении насчет распространяемой подбитыми детенышами невидимой отравы, ни один из зенитчиков не отважился пойти полюбопытствовать на место падения чудища. В той стороне, куда оно упало, из леса долго поднимался черный жирный дым, затем он просветлел, истончился в тонкую струйку и иссяк совсем. И почти сразу, на ходу счищая с себя листья и паутину, гримасничая от боли и ругаясь запретными словами, из леса выхромал человек.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
