думаю, что у вас был мотив. И возможность. И… отпечаток вина на пиджаке.
– Я не убивал её! – крикнул Арман. – Да, я ненавидел её! Да, я хотел развода! Но я не убийца!
Жюльен закрыл ящик. Подошёл к чемодану. Открыл. Там – костюмы. Рубашки. Галстуки. И… пачка долларов. Завёрнутая в газету.
– Это что?
– Мои деньги. Я везу их в Афины. Для сделки.
– Какой сделки?
– Покупка виллы. Я же говорил.
– А почему в долларах? Не в драхмах? Не во франках?
– Потому что продавец – американец. Ему нужны доллары.
Жюльен кивнул. Закрыл чемодан. Оглядел каюту.
– Ещё одно. Вы знаете греческий?
– Нет. Ни слова.
– Тогда почему у вас в кармане пиджака – греческая монета? 1928 года. Очень редкая.
Арман замер.
– Это… сувенир. Купил в Марселе. У антиквара.
– Антиквар – доктор Пападопулос?
– Да. Он… торгует монетами.
– А вы – контрабандой артефактов?
Арман побледнел.
– Что?! Нет! Я просто… коллекционер!
– Тогда почему у него в записях – ваша фамилия? И сумма? 15 тысяч франков. За «две статуэтки и керамику»?
Арман не ответил. Просто сидел. Смотрел в пол.
Жюльен закрыл блокнот.
– Не покидайте корабль, месье Дюпре. И… не трогайте документы.
Он вышел. Оставив Армана одного. С виски. С бритвой. С… совестью.
В 11:00 он постучал в каюту Теодоры Ланье.
Дверь открыла сама Теодора – в шёлковом халате, с бокалом шампанского в руке и улыбкой, которая не доходила до глаз.
– Месье Бельфонтен, – сказала она. – Вы решили проверить, не прячу ли я труп в шкафу?
– Я решил проверить, не прячете ли вы… правду, – ответил он, входя.
Каюта – роскошная. С зеркалами, с коврами, с духами, которые пахли как дорогой грех. На столе – пластинки. На кровати – меховая накидка. На туалетном столике – помада. Розовая. Та самая.
– Можно? – спросил Жюльен, подходя к столику.
– Конечно. Только не ломайте. Она дорогая.
Он взял помаду. Осмотрел. Капсула – сломана. Свежий излом. Как в каюте Мэрион. Только здесь – следов борьбы нет. Только… царапина. На дне. Как будто кто-то… что-то вставил.
– Вы сломали её вчера?
– Нет. Дня три назад. Я уронила. На пол.
– А почему не купили новую?
– Потому что это… подарок. От мужа. Последний.
Жюльен поставил помаду обратно. Открыл ящик. Там – письма. Афиши. Фотографии. Одно фото – Теодора и муж. На яхте. Подпись: «Ницца, 1933. Навсегда».
Он перевернул фото. На обороте – надпись:
«Прости меня, Жан-Луи. Я не хотела. Но ты оставил мне выбора.»
Жюльен показал фото Теодоре.
– Вы написали это?
– Да. После его смерти. Я… чувствовала вину.
– А вы знаете, что мадам Дюпре собиралась опубликовать историю о вашем муже? О том, как он умер?
– Да. Она мне звонила. Месяц назад.
– И вы не заплатили?
– Нет. Я решила, она блефует.
– А вчера? Вы были у неё?
– Нет. Я была в своей каюте. Слушала пластинки.
– А помада? На подоконнике в её каюте – след. Розовый. Как у вас.
– Это не доказательство. Моя помада – не единственная розовая на корабле.
– Но ваша – единственная с царапиной от иглы. Как в каюте Мэрион.
Теодора замерла.
– Что?
– В её каюте – сломанная помада. С такой же царапиной. Как будто… кто-то что-то вставил. Или вынул.
Она побледнела.
– Я… не знаю, о чём вы.
– Тогда объясните, почему в вашей сумочке – шприц?
Она резко обернулась.
– Где?!
– Вон там. – Жюльен указал на сумочку на кровати. – Под зеркальцем.
Она подошла. Достала сумочку. Открыла. Шприц – действительно лежал там. Чистый. Новый. Без иглы.
– Это… для инъекций. У меня больная спина. Я делаю уколы.
– Кто назначил?
– Мой врач. В Париже.
– А рецепт?
– Я… потеряла.
Жюльен кивнул. Подошёл к чемодану. Открыл. Там – платья. Туфли. И… книга. С закладкой. «Травиата». Либретто. На полях – пометки. Красным карандашом. Одна фраза – обведена:
«Пусть умрёт та, кто разрушила мою жизнь».
– Это ваш почерк?
– Да. Я… репетирую.
– А почему именно эта фраза?
– Потому что… она сильная.
– Как и убийство.
Теодора встала. Подошла к окну.
– Я не убивала её, месье Бельфонтен. Да, я хотела бы. Да, я рада, что её нет. Но я не убийца. Я – артистка. Я убиваю… на сцене. А не в жизни.
– Тогда почему вы соврали про помаду? Про шприц? Про фото?
Она не ответила. Просто смотрела в море.
Жюльен закрыл чемодан. Написал в блокноте:
Теодора Ланье – мотив: страх разоблачения. Соврала про помаду, шприц, фото. Подозрение – максимальное.
– Не покидайте корабль, мадам Ланье. И… не трогайте вещи.
Он вышел. Оставив её одну. С шампанским. С фото. С… совестью.
В 13:00 он сидел в салоне, с чашкой кофе и блокнотом, на котором аккуратно вывел:
Детали: – Мэрион не пила вино за ужином – пила воду.– Значит – бокал с ядом не был её.– Но она его выпила. Почему?– Потому что кто-то… подменил бокалы.– Или… подал ей не тот бокал.– Кто стоял рядом? Только муж и певица.– Арман – соврал про пиджак.– Теодора – соврала про помаду, шприц, фото.– Оба – могли. Оба – хотели.– Но только один – сделал это.
Он закрыл блокнот. Посмотрел на море.
– Ты думал, я не замечу, – прошептал он. – Но ты ошибся. Потому что я… замечаю всё.
В 15:00 он постучал в каюту Элени.
Она открыла дверь в чёрном платье, с опущенными глазами и лицом, на котором не было ни страха, ни злости – только усталость.
– Месье Бельфонтен, – сказала она. – Вы пришли… арестовать меня?
– Я пришёл найти правду, – ответил он, входя.
Каюта – маленькая. В трюме. С одной лампочкой. С узкой кроватью. С чемоданом под ней. На столе – фото. Две девочки. Близнецы. Подпись: «Мэри и Мэсти. 1910».
– Это вы? – спросил Жюльен.
– Да. Я – Мэсти. Она – Мэри. Моя сестра. Близнец.
– Она умерла?
– Да. В 1926. От лихорадки. В Нью-Йорке.
– А эта… взяла её имя?
– Да. И документы. И наследство. И… меня. Заставила работать на неё. Как служанку.
– Почему вы не сбежали?
– Потому что она… угрожала. Сказала, если я убегу – расскажет всем, что я сумасшедшая. Что я убила сестру. Что я… не существую.
– А вчера? Вы были у неё?
– Да. Я убирала каюту. Потом – ушла. Потом… вернулась. Забыла перчатки. Увидела… её. И его. Месье Уиттла. Он стоял над ней. Плакал.
– Вы видели, как он её убил?
– Нет. Я ушла. Я испугалась.
– Почему не сказали сразу?
– Потому что… хотела, чтобы его повесили. За неё. За меня. За всё.
– А
