как он её убил?
– Нет. Я ушла. Я испугалась.
– Почему не сказали сразу?
– Потому что… хотела, чтобы его повесили. За неё. За меня. За всё.
– А теперь?
– Теперь… я думаю, он не убивал. Убийцы… не плачут.
Жюльен кивнул. Посмотрел на Элени.
– Вы не убивали её?
– Нет. Я хотела. Каждый день. Но… не убивала.
– Тогда кто?
– Я не знаю. Но… он или она – умный. И жестокий. И… знает греческий.
Жюльен кивнул. Написал в блокноте:
Элени – мотив: месть. Пыталась отравить помаду. Но… не отравила вино. Подозрение – снижено.
– Спасибо, – сказал он. – Иди. И… больше никому не говори.
Она кивнула. Встала. Пошла к двери. Остановилась.
– Месье Бельфонтен… если вы найдёте убийцу – скажите ему… спасибо. От меня.
И вышла.
Жюльен остался один. Долго сидел. Думал.
Потом – достал блокнот. Написал:
Новая версия: – Элени пыталась отравить помаду. Но… не отравила вино. – Значит, убийца – кто-то другой. Кто знал, что Мэрион пьёт вино. Кто знал, какой бокал ей подать. Кто… хотел, чтобы она умерла. – Кто? Арман? Теодора? Доктор? Или… Элени всё-таки лжёт?
Он закрыл блокнот. Выпил абсент. Посмотрел на море.
– Ты играешь со мной, убийца, – прошептал он. – Но я… тоже умею играть.
В 3:00 ночи он постучал в каюту доктора Пападопулоса.
Дверь открыл сам доктор – в халате, с книгой в руках и улыбкой, которая не доходила до глаз.
– А, месье Бельфонтен! Опять за монетами? Или… за артефактами?
– За греческим, – спокойно ответил Жюльен, входя.
Каюта – как всегда, музей. Статуэтки. Картины. Монеты. На столе – кофе. На полке – учебник греческого языка. С закладкой.
– Вы учитесь? – спросил Жюльен, указывая на книгу.
– Нет! – засмеялся доктор. – Это… для студентов! Я преподаю!
– А сами – знаете язык?
– Конечно! Я грек! Я знаю его с детства!
– Тогда объясните мне: что значит Α Μ Ε Σ Τ Ι?
Доктор взял листок. Внимательно посмотрел. Нахмурился.
– Я уже говорил. Это… не слово. Это – акростих. Первые буквы имён. Α – Арман. Μ – Мэрион. Ε – Элени. Σ – я, Спирос. Τ – Теодора. Ι – Ирвинг. Получается… «Μέστη». Почти. Но не совсем.
– Почему не совсем?
– Потому что правильно – «Μεστή». С ударением на «η». А здесь – «Ι». Это… ошибка. Или… подделка.
– А если это – намеренно?
Доктор замер.
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду, что убийца – умный. Он знает: если оставить записку с ошибкой – подозрение ляжет на того, кто должен был бы написать правильно. То есть – на вас.
Доктор побледнел.
– Вы… думаете, это я?
– Я думаю, что вы – единственный, кто мог написать это. И единственный, кто захотел бы сбить следствие. Потому что у вас есть мотив. И возможность. И… яд.
– Я не убивал её! – крикнул доктор. – Да, я ненавидел её! Да, я боялся! Но я не убийца!
– Тогда почему вы соврали про яд? Про алиби? Про артефакты?
– Потому что… я не хотел скандала! Я не хотел тюрьмы! Я… хотел сохранить репутацию!
– А убийство – не портит репутацию?
Доктор не ответил. Просто сел. Смотрел в пол.
Жюльен подошёл к столу. Открыл ящик. Там – бумаги. Квитанции. Одна – на цианид. Дата – 21 июня. Подпись – его.
– Вы купили яд за два дня до отплытия. Зачем?
– Для экспериментов!
– Каких?
– Я… изучаю древние яды! Я пишу книгу!
– Покажите рукопись.
– Она… в Афинах.
– Тогда покажите записи.
– Я… потерял.
Жюльен кивнул. Подошёл к чемодану. Достал статуэтку. Перевернул. На дне – музейный номер.
– Это – кража.
– Нет! Это… копия!
– Тогда почему на ней – номер музея?
Доктор не ответил.
Жюльен закрыл чемодан. Написал в блокноте:
Доктор Пападопулос – знает греческий. Соврал про яд, алиби, артефакты. Подозрение – максимальное.
– Не покидайте корабль, доктор. И… не трогайте вещи.
Он вышел. Оставив доктора одного. С кофе. С монетами. С… совестью.
В 5:00 утра он постучал в каюту Теодоры Ланье.
Дверь открыла сама Теодора – в шёлковом халате, с бокалом шампанского в руке и улыбкой, которая не доходила до глаз.
– Месье Бельфонтен, – сказала она. – Вы решили проверить, не прячу ли я труп в шкафу?
– Я решил проверить, не прячете ли вы… правду, – ответил он, входя.
Каюта – роскошная. С зеркалами, с коврами, с духами, которые пахли как дорогой грех. На столе – пластинки. На кровати – меховая накидка. На туалетном столике – помада. Розовая. Та самая.
– Можно? – спросил Жюльен, подходя к столику.
– Конечно. Только не ломайте. Она дорогая.
Он взял помаду. Осмотрел. Капсула – сломана. Свежий излом. Как в каюте Мэрион. Только здесь – следов борьбы нет. Только… царапина. На дне. Как будто кто-то… что-то вставил.
– Вы сломали её вчера?
– Нет. Дня три назад. Я уронила. На пол.
– А почему не купили новую?
– Потому что это… подарок. От мужа. Последний.
Жюльен поставил помаду обратно. Открыл ящик. Там – письма. Афиши. Фотографии. Одно фото – Теодора и муж. На яхте. Подпись: «Ницца, 1933. Навсегда».
Он перевернул фото. На обороте – надпись:
«Прости меня, Жан-Луи. Я не хотела. Но ты оставил мне выбора.»
Жюльен показал фото Теодоре.
– Вы написали это?
– Да. После его смерти. Я… чувствовала вину.
– А вы знаете, что мадам Дюпре собиралась опубликовать историю о вашем муже? О том, как он умер?
– Да. Она мне звонила. Месяц назад.
– И вы не заплатили?
– Нет. Я решила, она блефует.
– А вчера? Вы были у неё?
– Нет. Я была в своей каюте. Слушала пластинки.
– А помада? На подоконнике в её каюте – след. Розовый. Как у вас.
– Это не доказательство. Моя помада – не единственная розовая на корабле.
– Но ваша – единственная с царапиной от иглы. Как в каюте Мэрион.
Теодора замерла.
– Что?
– В её каюте – сломанная помада. С такой же царапиной. Как будто… кто-то что-то вставил. Или вынул.
Она побледнела.
– Я… не знаю, о чём вы.
– Тогда объясните, почему в вашей сумочке – шприц?
Она резко обернулась.
– Где?!
– Вон там. – Жюльен указал на сумочку на кровати. – Под зеркальцем.
Она подошла. Достала сумочку. Открыла. Шприц – действительно лежал там. Чистый. Новый. Без иглы.
– Это… для инъекций. У меня больная спина. Я делаю уколы.
– Кто назначил?
– Мой врач. В Париже.
– А рецепт?
– Я… потеряла.
Жюльен кивнул. Подошёл к чемодану. Открыл. Там – платья. Туфли. И… книга. С закладкой. «Травиата». Либретто. На полях – пометки. Красным карандашом. Одна фраза – обведена:
«Пусть умрёт та,
