вас разоблачить. Верно?
– Она… лгала! – вдруг крикнул доктор. – Она сама торговала подделками! Она хотела меня шантажировать! Я не убивал её! Я просто… хотел, чтобы она замолчала!
– Как?
– Я… не знаю! Я не делал ничего!
Жюльен встал.
– Доктор, если вы вспомните что-то – дайте знать. Пока… не покидайте корабль.
– Но… я никуда не еду! Я на корабле!
– Именно.
Когда Жюльен вышел, было 21:45. Он прошёл на палубу. Вдохнул морской воздух. Посмотрел на горизонт.
Он знал: убийца – среди них. Один из четверых. Или… пятый. Кто-то, кого он ещё не видел.
Он достал блокнот. Написал:
Подозреваемые:
Арман Дюпре – мотив: развод, деньги, страх разоблачения. Соврал про пиджак.Элени – мотив: месть, восстановление справедливости. Не имеет алиби. Но… не писала записку.Доктор Пападопулос – мотив: контрабанда, шантаж. Купил яд. Соврал про использование.Теодора Ланье – мотив: страх разоблачения. Соврала про помаду, шприц, фото.
Глава 7. Сломанная помада
Утро на «Одиссее» наступило с запахом кофе, морской соли и… тревоги.
Тревога не кричала. Она шептала. Шептала в коридорах, за завтраком, в шезлонгах на палубе. Люди не смотрели друг другу в глаза. Не обсуждали погоду. Не спрашивали, как спалось. Они просто… существовали. Как тени. Как актёры, забывшие свои роли, но вынужденные оставаться на сцене.
Жюльен Бельфонтен пил кофе в салоне, как будто ничего не произошло. Как будто не было убийства. Как будто не было пятерых подозреваемых. Как будто не было греческих букв, сломанной помады и розового отпечатка на подоконнике.
Но он знал: всё это – есть. И всё это – важно.
Он смотрел на пассажиров. На их руки. На их глаза. На то, как они держат чашки. Как отводят взгляд. Как нервно смеются, когда кто-то вдруг громко чихнёт.
Он ждал. Потому что в таких делах – спешка убивает. А терпение… раскрывает.
В 9:30 он постучал в каюту Теодоры Ланье.
Дверь открыла сама Теодора – в шёлковом халате, с бокалом шампанского в руке и улыбкой, которая не доходила до глаз.
– Месье Бельфонтен, – сказала она. – Вы решили проверить, не прячу ли я труп в шкафу?
– Я решил проверить, не прячете ли вы… правду, – ответил он, входя.
Каюта – роскошная. С зеркалами, с коврами, с духами, которые пахли как дорогой грех. На столе – пластинки. На кровати – меховая накидка. На туалетном столике – помада. Розовая. Та самая.
– Можно? – спросил Жюльен, подходя к столику.
– Конечно. Только не ломайте. Она дорогая.
Он взял помаду. Осмотрел. Капсула – сломана. Свежий излом. Как в каюте Мэрион. Только здесь – следов борьбы нет. Только… царапина. На дне. Как будто кто-то… что-то вставил.
– Вы сломали её вчера?
– Нет. Дня три назад. Я уронила. На пол.
– А почему не купили новую?
– Потому что это… подарок. От мужа. Последний.
Жюльен поставил помаду обратно. Открыл ящик. Там – письма. Афиши. Фотографии. Одно фото – Теодора и муж. На яхте. Подпись: «Ницца, 1933. Навсегда».
Он перевернул фото. На обороте – надпись:
«Прости меня, Жан-Луи. Я не хотела. Но ты оставил мне выбора.»
Жюльен показал фото Теодоре.
– Вы написали это?
– Да. После его смерти. Я… чувствовала вину.
– А вы знаете, что мадам Дюпре собиралась опубликовать историю о вашем муже? О том, как он умер?
– Да. Она мне звонила. Месяц назад.
– И вы не заплатили?
– Нет. Я решила, она блефует.
– А вчера? Вы были у неё?
– Нет. Я была в своей каюте. Слушала пластинки.
– А помада? На подоконнике в её каюте – след. Розовый. Как у вас.
– Это не доказательство. Моя помада – не единственная розовая на корабле.
– Но ваша – единственная с царапиной от иглы. Как в каюте Мэрион.
Теодора замерла.
– Что?
– В её каюте – сломанная помада. С такой же царапиной. Как будто… кто-то что-то вставил. Или вынул.
Она побледнела.
– Я… не знаю, о чём вы.
– Тогда объясните, почему в вашей сумочке – шприц?
Она резко обернулась.
– Где?!
– Вон там. – Жюльен указал на сумочку на кровати. – Под зеркальцем.
Она подошла. Достала сумочку. Открыла. Шприц – действительно лежал там. Чистый. Новый. Без иглы.
– Это… для инъекций. У меня больная спина. Я делаю уколы.
– Кто назначил?
– Мой врач. В Париже.
– А рецепт?
– Я… потеряла.
Жюльен кивнул. Подошёл к чемодану. Открыл. Там – платья. Туфли. И… книга. С закладкой. «Травиата». Либретто. На полях – пометки. Красным карандашом. Одна фраза – обведена:
«Пусть умрёт та, кто разрушила мою жизнь».
– Это ваш почерк?
– Да. Я… репетирую.
– А почему именно эта фраза?
– Потому что… она сильная.
– Как и убийство.
Теодора встала. Подошла к окну.
– Я не убивала её, месье Бельфонтен. Да, я хотела бы. Да, я рада, что её нет. Но я не убийца. Я – артистка. Я убиваю… на сцене. А не в жизни.
– Тогда почему вы соврали про помаду? Про шприц? Про фото?
Она не ответила. Просто смотрела в море.
Жюльен закрыл чемодан. Написал в блокноте:
Теодора Ланье – мотив: страх разоблачения. Соврала про помаду, шприц, фото. Подозрение – максимальное.
– Не покидайте корабль, мадам Ланье. И… не трогайте вещи.
Он вышел. Оставив её одну. С шампанским. С фото. С… совестью.
В 11:00 он постучал в каюту Мэрион Дюпре.
Дверь открыл стюард – пожилой грек с усами, как у героя оперетты – стоял у двери, держа в руках ключ и блокнот.
– Месье Бельфонтен? Капитан сказал… вы будете осматривать. Я всё подготовил. Никто не входил. Ничего не трогали.
– Спасибо, – кивнул Жюльен. – Оставьте меня. И никого не пускайте. Даже капитана.
– Даже… капитана? – стюард слегка побледнел.
– Особенно капитана.
Стюард кивнул, как солдат, и исчез за дверью. Жюльен закрыл её на ключ. Повесил табличку «Не беспокоить». И только тогда подошёл к телу.
Он снял простыню.
Мэрион Дюпре лежала, как статуя. Глаза закрыты – кто-то сделал это за него. Губы чуть приоткрыты – как будто она хотела что-то сказать в последний момент. На шее – тонкая цепочка с крошечным кулоном в виде якоря. На руках – кольца: одно с бриллиантом, другое – с чёрным камнем, как будто… наоборот. Жизнь и смерть. Любовь и месть.
Жюльен присел на корточки. Осмотрел руки. Ни царапин. Ни синяков. Ни следов борьбы. Только… ногти. Один – слегка обломан. Левый мизинец. Свежий скол. Как будто она царапала что-то… или кого-то.
Он потрогал её запястье. Кожа была холодной, но не ледяной. Смерть наступила не больше чем 6–7 часов назад. Между
