метлой во все стороны, как будто сражалась не с бестелесным туманом-призраком, а с живым, смертельно опасным чудовищем.
Вокруг них свирепствовал и выл огненный смерч.
Через несколько минут все было кончено.
Ветер стих так же внезапно, как и начался, и над выжженной землей висел почти непроницаемый вонючий дым, но как бы неприятен он ни был, это был не промозглый
туман блудней, и, кашляя, задыхаясь и прикрывая носы рукавами, друзья радовались ему, как прохладному бризу в летнюю ночь.
– Убыр-матушка, спасибо тебе, – упала в ноги (или, скорее, в ступу) старухе Находка. – И простите нас, окаянных… Нечаянно все вышло…
– Спасибо, убыр Макмыр, – склонилась в поклоне до земли Серафима. – А за погром
у вас дома вы уж простите нас, пожалуйста. Мы вернемся и исправим, что еще можно. Мы ведь не со зла. Так получилось…
– Спасибо, бабушка, – усиленно делая вид, что слезы на щеках – от дыма, присоединился к ним Саёк. – Извините меня за ваших мышей кровопийских… И пеньки маленькие… Но они первые начали.
– Бабушка… – свирепо хмыкнула старуха, но удовольствие не скроешь. – Вставайте уж, ли чё ли… Внучки… Вот уж, не думала – не гадала, семьей перед смертью обзавелась. Мал, мала, меньше, семеро по лавкам, соска выпала…
– Да вы что, какая там смерть, вам еще сто лет жить да жить, – замахала на нее руками октябришна.
– Нет, девка. Я до следующей осени вряд ли доживу. Уж я-то знаю, – уверенно и спокойно покачала головой убыр, как будто говорила об обыденном и общеизвестном факте.
– А может…
– Помолчи, девка. Не части. Дай сказать, – Макмыр строго глянула на Находку, и та осеклась на полуслове. – Во-первых, хоть и нагадючили вы мне в избе и на дворе, и по-хорошему я вас съесть должна или деревяшечкам моим отдать, но за улей к месту – спасибо. Никто не может сказать, что убыр Макмыр – коряга неблагодарная.
«Потому что боится?» – про себя спросила Серафима, но вслух почему-то промолчала.
– Да чего уж там, – вместо этого скромно пожала плечами она. – Вот ей, Находке нашей, спасибо говорите. Она вас пожалела. Если бы не она… Шибко мы осерчали на вас тогда.
– Я знаю, кому спасибо говорить, – усмехнулась старуха. – Я ить все слышала. Ай и тебя за руки никто не тянул, девка. Коли б не захотела – не пошла бы колоду тягать. Пропадай, старая лоханка. И ты, малой, не кривись. За подмогу и тебе спасибо причитается. Мужик у вас, девки, растет. Защитник.
– Молодец на холодец, – не удержался Саёк.
– Не боися. Тогда не съела – сейчас подавно не съем, – успокоила его убыр.
– А я и не боюсь, – гордо повел плечом оруженосец.
– А напрасно. Картошку у меня всю кто над всем лесом раскидал? А сколько у меня
после тебя синяков будет – знаешь? И когда они теперь сойдут? Мне ведь, чай, уже не двести лет! Стрелок выискался!..
– И-извините… – покраснел и стушевался тот. – Это я не по своей вине… Это я от нервов… Детство тяжелое, игрушки деревянные, пряники черствые…
– Убыр Макмыр, – прервала выяснение отношений царевна. – А вы, собственно, зачем нас догоняли, разрешите поинтересоваться?
Старуха задумалась.
– Поперву, я вас догоняла сгоряча – ваше счастье, что не поймала сразу. Потом
охолонула маленько. А потом, когда увидела, как Находка ваша заговор против змей супротив блудней повернула, да как он у нее еще и подействовал непонятно как, так я поняла, зачем я, дура старая, вас догоняла.
Октябришна вздрогнула и побледнела, как будто снова главного блудня увидела.
– А вы видели, как я… Как у меня… И огонь…
– Видела, мила дочь. Все видела. Против блудней у октябричей нет заговора. А этот и подавно применить никто бы не догадался, хоть ложись да помирай. А ты придумала. И скажу теперь тебе, мила дочь, что гондыр, лесная кость, обшибался. Будет после моей смерти в этом лесу новая убыр, которая из его шкуры драной
чучело сделает, а из печенки – гуляш, – и взгляд Макмыр пронзил, пробуравил душу рыжеволосой девушки насквозь, заглянул в самые пыльные уголки ее души, в самое сердце – и ничто под ним не спряталось, не утаилось, не потерялось. – Ты будешь новой убыр в этом лесу, Находка.
– Но я не хочу никого есть!..
– Это дело вкуса, конечно. Но когда к тебе такие вот оболтусы вроде вас на огонек заглянут… Короче, я бы на твоем месте не зарекалась.
– И мне надо спешить!..
– Откуда сама будешь?
– Из Октябрьского…
– Ха, – самодовольно растянула запавшие губы в беззубой улыбке Макмыр. – Не спеши, забудь про него, мила дочь. До своего Октябрьского ты теперь не скоро доберешься. Тамошняя убыр со мной до самой смерти здороваться не будет, что я у нее такую девку перехватила. Да так ей, бестолковой, и надо. Куда она раньше смотрела?
– Да я в городе с пятнадцати лет жила… – нехотя проговорила Находка, морщась, как от боли при одном воспоминании о своей городской жизни.
– Ишь, городская фифа… – неодобрительно покачала головой убыр. – Знаю я ваше
городское житье… Балы, золоченые телеги… с навесами… чуни хрустальные и… и…
Она поскребла по сусекам своей памяти на предмет еще каких-нибудь ассоциаций к манящему и искушающему понятию «город» и выговорила со смаком кучерявое слово:
– …перманент.
– Да что вы, убыр Макмыр, я там работала…
– Работала она… В городе-то. Полы, поди, мыла, да пыль вытирала, – произнесла Макмыр таким тоном, как будто в ее понятии мытье полов, вытирание пыли и посещение балов на золоченых телегах и в хрустальных чунях с перманентом стояли на одной доске.
– Да… – отчего-то смутилась октябришна, как будто старуха была права.
– Ну, ничего, мила дочь, – успокаивающе похлопала ее по плечу старуха. – У нас к
лесному житью быстро взад привыкнешь. А сейчас ко мне полетели. Там и поговорим.
Она кивнула на корыто.
– Я не умею, – затрясла головой октябришна. – Это ее… Сер… рафима… управляла.
– Ты? – удивленно вытаращила на царевну серые очи из-под нависших бровей старуха.
– А ты-то откуда умеешь? Тебе до убыр как пешком до какой-нибудь Нени Чупецкой. Или Лукоморья. Это я не приглядываясь вижу, девка!
– Вот, кстати, о Лукоморье. Вообще-то, затем мы к вам и шли, – вставил, наконец,
важно и свое веское слово Саёк, уберегая ее величество от ненужных объяснений, – чтобы дорогу спросить туда. Нам очень срочно надо. У нас дела там важные. Срочные.
– Хм-м… Дела у него… важные… – продемонстрировала ослепительную улыбку во все семь зубов Макмыр. – Вот вернемся ко мне, я баньку истоплю, покушать приготовлю, постели постелю на сеновале – в избе все кроме меня не уйдемся, а потом вы мне про свои дела-то и выложите.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
