Пустыми чашки и Граненыч подскочили одновременно.
– Ты чег…
– Я придумал!!! – радостно улыбаясь от уха до уха, вскричал библиотечный и со всей дури затарабанил маленькой ладошкой по столу.
На этот раз испугались только чашки: князь Грановитый оказался морально готов к такой нехарактерной форме проявления эмоций в своем испытанном друге.
– Что придумал-то? – только повторил он, надеясь, что смысл вопроса, наконец, дойдет до библиотечного, и он прекратит изъясняться странными жестами и начнет говорить на человеческом языке.
– Придумал, как вызнать всё про армию Костея, конечно!
– И как же?
– Надо попросить Кракова! – сияя как начищенный пятак, объявил хозяин библиотеки и победно воззрился на Митроху, будто ожидая оваций и криков «браво!».
К его удивлению, ни того, ни другого не последовало.
– Кого-кого?.. – было единственной реакцией Граненыча.
– А разве я никогда не упоминал Кракова?.. – растеряно захлопал ресницами Дионисий. – Ох, прошу прощения великодушно… Краков – это ворон. Обычно он относит мои рукописи в издательство, приносит авторские экземпляры и гонорар…
– А на что ты тратишь гонорар, ежели не секрет, конечно? – помимо воли полюбопытствовал Граненыч.
– Естественно, на книги! – довольно улыбнулся библиотечный и продолжил: – Надо пригласить Кракова, объяснить ему наше непростое положение, попросить отыскать армию царства Костей и всё про нее разузнать! Вообще-то, я его давненько не видел, даже мысли нехорошие в голову закрадываться начали уже было… Но вчера
вечером он прилетел повидаться и сказал, что у него было сломано крыло, а теперь все в порядке, и он снова может летать!
– А он согласится? – апатия и уныние, словно осенние листья под напором урагана, слетели с благородного князя, и он загорелся новой идеей.
– Если попрошу я – то может быть…
– А чтобы наверняка?
– Чтобы наверняка, то должна попросить Обериха.
Кажется, это называется дежа-вю.
– Кто-кто?..
– Понимаешь, Митрофан, в жизни каждого человека… или представителя древнего народа, каков есть я… всегда существует одна женщина, – сбивчиво заговорил библиотечный, – которая, как бы тебе не было плохо и трудно, непременно поймет тебя, посочувствует от всей души, пожалеет, так, что на сердце станет тепло и радостно, как бурной весной… Она поможет, не прося ничего взамен, поддержит, даже не спрашивая, нужно ли тебе это, так как прочтет всё в твоих глазах, приласкает как солнышко в ненастье…И эта женщина…
– Да?..
– Эта женщина…
– Да?..
– Эта женщина – бабушка…– смущенно закончил панегирик любимой хозяин библиотеки.
– Твоя бабушка – дворовая?.. – нерешительно предположил Митроха после непродолжительного молчания, наполненного созерцанием. – Или как это называется у вас?..
– Моя бабушка – лешачиха, – с гордостью и нежностью ответил Дионисий, и глаза его под очками увлажнились.
Старая Обериха жила в самом дальнем уголке дворцового парка, там, где кончался тонкий налет цивилизации и начиналась настоящая глушь и дичь. Деревья и кусты, будто чуя защиту и заботу лешачихи, старались расти именно здесь, и среди них даже разворачивалась нешуточная конкуренция. Проигравшие экземпляры влачили
жалкое существование, обрезаемые и подпиливаемые недрогнувшей рукой садовника по его или царской прихоти, в то время как преуспевшие в межвидовой борьбе образцы блаженствовали и процветали на неприступных для внешнего мира десяти сотках.
Не одно поколение садовников и их подручных, видя в существовании такого нетронутого уголка дикой природы личное и смертельно себе оскорбление, вооружались пилами, ножовками, топорами и ведрами с садовым варом и побелкой, и
с отвагой и беспечностью невежества выступали в поход против Оберихиных палестин…
Назад возвращались немногие.
По крайней мере, в тот же день.
Остальных – без инструмента, шапок и сапог и большей части рассудка – как правило, случайно находили через неделю-другую, невменяемых, с шальными глазами и несвязными речами. Они, дрожа и пристукивая зубами, местами подвывая от пережитого ужаса, наперебой рассказывали, как столько дней подряд водил их по
бурелому напрямик по тайге проклятый леший, а когда им ненавязчиво напоминали об истинном размере поросшего деревами участка, начинали безумно хохотать.
После таких происшествий неподдающийся облагораживанию медвежий угол, как прозвали его во дворце, несмотря на полное отсутствие в нем медведей, надолго оставляли в покое.
Пока не приходил на государеву службу новый садовник, и все не начиналось с самого начала…
Некоторые, особо суеверные, поговаривали, что заросли эти заколдованы, так как их не тронул даже пожар, который разразился одной засушливой летней ночью несколько лет назад по неизвестной причине и погубил одним махом весь так тщательно лелеемый сад подчистую. Ревущий огонь, пожравший и не подавившийся всей культурной растительностью, скамьями, беседками, статуями, садовым инвентарем, беспечно оставленным коротать ночь под звездами садовниками, и даже фонтанами, остановился у диких зарослей, словно налетел на железный занавес, нерешительно потоптался на месте и с пристыженными извинениями потух.
Популярности это событие несговорчивой лесополосе не добавило, но ныне здравствующее поколение работников секатора и лейки укрепилось в уверенности, что лучше обходить его стороной.
Вот к такому замечательному уголку дворцового парка и прибыли в самом начале
ранних осенних сумерек полный надежд князь Грановитый и нервно оглядывающийся по сторонам хозяин библиотеки.
– Ты кого-то боишься, что ли? – не выдержал Граненыч, когда они были уже почти у цели.
– Я?.. Нет, чего мне здесь бояться… Просто… с тех пор, как я ушел жить в библиотеку… я никогда не выходил на улицу. Я бы признался, что небольшой приступ агорафобии – именно то, чего и следовало ожидать после стольких лет добровольного затворничества.
– Скольких лет? – полюбопытствовал Митроха.
– Столько не живут, – отмахнулся Дионисий и сделал решительный шаг вперед, в
спутанные, словно давно нечесаные волосы неряхи, заросли орешника. – Но я твердо
заявляю, что тебе тут опасаться нечего. Здесь нет ничего, что могло бы повредить тебе, пока я с тобой. Пойдем скорее. Мне так не терпится…
На улице еще разливался пепельный вечерний свет, но едва хлесткие ветки сомкнулись за их спиной, друзей, как черная удушливая перина, окружила непроглядная тьма, отрезавшая не только закат, но и все звуки большого города, готовящегося ко сну.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
