– Мне? На что это вы намекаете? Думайте, что говорите. Вы что, меня обвиняете? Нет, это уж слишком… Если будете продолжать в том же духе, мне придется просто выдворить вас отсюда!
– Вы обязаны пропустить меня к моему клиенту.
– Я обязан следить за тем, чтобы здесь не было беспорядка, а вы, я вижу, нарываетесь на скандал. Так что выбирайте: либо вы прекращаете пороть чушь про кирпич и разбитое окно, либо убираетесь отсюда подобру-поздорову, ясно?
– Не важно, кто это был… – начал Джон, совершенно не беспокоясь уже о том, что его могут выставить вон (до тех пор пока он не столкнулся лицом к лицу с человеком, несомненно, одобрявшим дерзкую выходку его недоброжелателей, Джон даже не подозревал, как много накипело в его душе за это время), – …важно то, что мои дети могли пострадать. Слышите? Мои дети! Поэтому, уж простите меня, я не могу отнестись к этому происшествию с юмором.
– Ну, что ж, давайте забудем об этом. С вашими детьми все в порядке?
– К счастью, да.
– Ну, вот и прекрасно – это ведь самое главное.
– Да, вы правы… Так я могу увидеться со своим клиентом?
Кармоди отодвинул засов и пропустил Джона в отделение. Сердце Джона учащенно билось – из-за Кейт Хэррис, разбередившей его старые раны, из-за Кармоди (возможно, причастного к инциденту с кирпичом), да и просто из-за того, что он переступал порог отделения, где находились люди, приговоренные к смертной казни.
Преступники содержались в одиночных камерах, площадью семь на двенадцать футов: в каждой из них была металлическая койка, стол и в углу – небольшой санузел, состоявший из раковины и унитаза. Двадцать два часа в сутки заключенные пребывали в полном одиночестве, и только два часа – с шести до восьми вечера – они имели право находиться в общей комнате и общаться друг с другом. Однако никакие контакты с задержанными, содержавшимися в других отделениях, не допускались.
Меррилл был заключен в «Камеру смерти», находившуюся рядом с комнатой, где смертные приговоры приводились в исполнение. «Камера смерти» располагалась прямо напротив поста круглосуточно дежурившей охраны, и охранникам было видно все, что Меррилл делал – вплоть до пользования унитазом. Джон уже не раз писал прошения о переводе своего подзащитного в другую камеру, ссылаясь на негуманность такого содержания, но его просьбы не были удовлетворены. О'Рурк понимал, что Меррилл так и останется в «Камере смерти» до тех пор, пока в тюрьме не появится более опасный преступник.
– Здравствуйте, Джон, – сказал Меррилл своим тихим приятным голосом, как только адвокат вошел в комнату свиданий.
– Здравствуйте, Грег.
Меррилл, в оранжевой арестантской робе, сидел за деревянным столом и, как казалось, был совершенно спокоен. В руках он сжимал Библию, с которой теперь никогда не расставался. В комнате для свиданий была установлена камера наблюдения, позволяющая охранникам следить за всем происходящим.
– Что случилось с вашей головой?
– Да ничего, просто ушибся.
Джон открыл портфель и вынул оттуда бумаги. Он сам не знал, почему не сказал Грегу правду. Может быть, ему не хотелось, чтобы тот испытывал неловкость оттого, что адвокат пострадал из-за него. Или, возможно, он подсознательно не хотел упоминать в разговоре с убийцей свой дом и семью.
– Да благословит вас Господь, Джон, – тихо произнес Грег, благоговейно сложив руки и склонив голову. – Я постоянно молюсь о том, чтобы беды всегда обходили вас стороной.
– Спасибо, Грег, – ответил Джон, нисколько не удивившись его словам: за годы своей адвокатской практики он успел привыкнуть к тому, что многие преступники, попав в тюрьму, ударялись в религию. – Итак, перейдем к делу…
Джон ознакомил Меррилла со своим обращением к суду и очередным прошением о переводе его в другую камеру.
– О, да, здесь просто ужасно, – сказал Грег дрогнувшим голосом. – Я не могу даже спокойно сходить в туалет. Охранники смеются и издеваются надо мной.
– Я вас понимаю, Грег, и я постараюсь добиться, чтобы вас все-таки перевели в другую камеру.
– Знаете, Джон… я не боюсь умирать. Я верю, Господь любит меня, и я не попаду в ад. Я знаю это, Джон, знаю совершенно точно. Вам, наверное, кажется странным, что я так в этом уверен?
– Я знаю, что вы в это верите, Грег, – ровным голосом ответил Джон, взглянув в затуманенные глаза своего клиента.
В этом человеке жила неистребимая потребность убивать и причинять боль. Она была такой же неотъемлемой частью его существа, как его карие глаза и вьющиеся волосы. Меррилл признался в убийстве семи девушек, но жертв, подвергшихся нападению с его стороны, было гораздо больше.
– Здесь для меня ад, – чуть слышно прошептал Грег. – В этой тюрьме, где меня стережет всякое огребье. Эти люди ненавидят меня, Джон. Но я ведь, по крайней мере, признался в том, что я совершил. О, я с нетерпением жду смерти, потому что жизнь для меня здесь просто невыносима.
Джон кивнул. Грег говорил, что ждет смерти, но на самом деле он отчаянно боролся за право жить. И Джон, как адвокат, обязан был помочь ему в этом.
– Вот еще что, – добавил Джон, вытаскивая из портфеля новую стопку бумаг. – Я перечитал отчеты доктора Беквита и набросал резюме.
– Перечитали? – поинтересовался Грег, и глаза его заблестели.
– Ну да.
Джон часто обращался к доктору Беквиту за психиатрическим освидетельствованием своих клиентов, чтобы использовать его заключения в суде. Был, например, случай, когда Беквит установил, что клиент Джона – человек с неустойчивой психикой – принимал по рецепту врача недостаточную дозу лекарства. Джон обратил на этот факт внимание суда («Моему подзащитному была прописана недостаточная доза лекарства, следствием чего стал эмоциональный срыв, подтолкнувший его к совершению кражи…») – и, благодаря этому, добился смягчения приговора. В другой раз, когда Джон защищал юриста, убившего из ревности свою неверную жену, доктор Беквит дал заключение об угнетенном психическом состоянии подсудимого и о том, что убийство было, несомненно, совершено в состоянии аффекта.
– Вы считаете, у нас есть какая-то надежда, Джон?
– Возможно. Доктор Беквит хочет снова увидеться с вами, – ответил Джон, кинув взгляд на папку.
С тех пор как Джон подключил к своей работе Беквита, психиатр приходил побеседовать с Мерриллом раз в неделю.
– Мне нравится этот человек, Джон. Он понимает меня… говорит, что моя парафилия – это все равно что рак сознания. Разве человек, заболевший раком груди или мозга, виноват в этом? Нет, конечно. И доктор Беквит понимает, что я тоже ни в чем не виноват…
Джон кивнул, глядя своему клиенту в глаза. Меррилл всегда был внешне очень спокойным: даже сейчас, когда он говорил о своей болезни, на его лице не было ни тени волнения. Джон тоже старался не выражать своего беспокойства и не принимать историю Мэррилла близко к сердцу: он был всего лишь адвокатом, и от него не требовалось ничего, кроме юридической помощи.
