Читаем без скачивания Мария - Хорхе Исаакс

Мария, войдя, пожелала нам доброго утра. То ли она услыхала последние слова отца, то ли не могла побороть свою застенчивость перед ним, особенно теперь, после разговора о нашей любви, но лицо ее было несколько бледней обычного. Пока отец подписывал письма, взгляд Марии блуждал по стенам комнаты, то и дело украдкой встречаясь с моим.

– Погляди, – сказал отец с улыбкой, показывая на свои волосы. – Не кажется ли тебе, что их слишком; много?

Отвечая, она тоже улыбнулась:

– Да, сеньор.

Тогда подрежь их чуть-чуть. – И он подал ей ножницы, которые достал из лежавшего на столе несессера. – Я сяду так, чтобы тебе было удобнее.

И он устроился посреди комнаты, спиной к нам и к окну.

– Осторожно, доченька, не обкорнай меня, – предупредил отец, когда она приступила к стрижке. – Как ты, готов писать? – обратился он ко мне.

– Да.

Он начал диктовать, переговариваясь с Марией, пока я писал.

– Тебе, наверно, смешно, что я спросил, не слишком ли много у меня волос?

– Нет, сеньор, – ответила Мария, взглядом спрашивая меня, хорошо ли она стрижет.

– А ведь эти самые волосы, – продолжал отец, – были некогда такими же черными и густыми, как у одного знакомого мне юноши.

Тут Мария выпустила из рук прядь волос.

– Что случилось? – спросил он, обернувшись к ней.

– Ничего, я хочу причесать вас, чтобы подстричь ровнее.

– А знаешь, почему они так рано поредели и поседели? – спросил он, продиктовав мне фразу.

– Нет, сеньор.

– Внимательней, сынок, не ошибись.

Мария разрумянилась и украдкой взглянула на меня, стараясь, чтобы отец, сидевший лицом к умывальнику, не увидел этого в зеркале.

– Потому что, когда мне было двадцать лет, то есть когда я женился, я каждый день поливал голову одеколоном. Ну и глупость, правда?

– И теперь тоже поливаете, – заметила она.

Отец рассмеялся, смех у него был звонкий и добродушный.

Я прочел ему конец написанной фразы, и он, продиктовав мне следующую, продолжал разговор с Марией.

– Ну как, готово?

– Кажется, да. Как по-твоему? – спросила она меня.

Когда Мария наклонилась, чтобы стряхнуть волосы с шеи отца, из косы у нее выскользнула роза и упала к его ногам. Она хотела поднять ее, но отец успел сделать это раньше. Мария снова встала позади стула, а отец сказал, после того как осмотрел себя в зеркале:

– Я сам приколю тебе розу в благодарность за твой труд, – и, прикрепив цветок не менее изящно, чем это сделала бы Эмма, добавил: – Пожалуй, кто-нибудь и позавидует мне.

Он удержал Марию, которая хотела убежать, боясь, как бы он еще что-нибудь не сказал, поцеловал ее в лоб и шепнул:

– Сегодня будет не так, как вчера. Мы закончим пораньше.

Глава XXXI

…Мир, открывшийся Адаму в первое утро его жизни

Пробило одиннадцать. Работа была закончена, и я стоял у окна в своей комнате.

Такие минуты полного самозабвения, когда мысль парила в неведомых краях, когда горлицы нежно ворковали под сенью апельсиновых ветвей, отягощенных золотыми плодами, а до моего слуха долетал еще более нежно воркующий голос Марии, – минуты эти были полны неизъяснимого очарования.

Детство с ненасытной любознательностью восхищается всем, что дарит его взору божественная наставница – природа; отрочество, предвосхищая будущее, невольно тешит себя чистыми видениями любви, предчувствием счастья, порой, увы, недостижимого; только в юные годы дано познать, те летящие незаметно часы, когда душа жаждет вернуться на небо, о котором она еще не позабыла.

Не розовые кусты, роняющие легкие лепестки в серебряную струю ручья, не величественный полет черных орлов над вершинами гор видели мои глаза. Нет, они видели то, чего не увижу я больше никогда; то, чего не ищет уже мой дух, сломленный суровой действительностью, а созерцает только в сновидениях: они видели лучезарный мир, открывшийся Адаму в первое утро его жизни.

Далеко в горах я различил на черной извилистой тропе фигуры Трансито и ее отца. Они шли к нам, выполняя данное Марии обещание. Пройдя по аллее сада, я поднялся на первый холм и решил подождать их у моста через водопад, который был виден из окон гостиной.

Как всегда, когда мы встречались под открытым небом среди вольной природы, жители гор держались со мной свободно. Они рассказали обо всех событиях за те дни, что мы не виделись.

Я спросил у Трансито, где Браулио.

– Решил не упускать хорошую погоду, занялся вспашкой. А как поживает «святая дева на престоле»?

Так называла Трансито Марию, находя в ней большое сходство с прекрасной мадонной из молельни моей матери.

– Живая чувствует себя отлично и ждет тебя; вокруг нарисованной стоят цветы и горят свечи, чтобы она послала тебе счастье.

Тут мы подошли к дому; Мария с Эммой выбежали навстречу Трансито, радостно поздоровались и, любуясь ею, сказали, что она очень хороша. Это была чистая правда, а счастье сделало ее еще прелестней.

Хосе, сняв шляпу, выслушал ласковые приветствия сеньорит. Он сбросил заплечный мешок, полный принесенных в подарок фруктов и овощей, и по моему настоянию пошел вместе с нами в комнату к маме. Когда мы проходили через гостиную, дремавший под столом Майо заворчал, и горец, смеясь, сказал ему:

– Привет, дедушка! Все еще сердишься на меня? Уж не потому ли, что оба мы старички?

– А Лусия? – спросила Мария у Трансито. – Она почему не пришла с вами?

– Да ее не уговоришь, стесняется, как дикарка.

– Эфраин говорил, что с ним она перестала стесняться.

Трансито рассмеялась.

– Сеньора она не так дичится, он часто приходит к нам, вот она и перестала бояться.

Мы стали расспрашивать, на какой день назначена свадьба. Видя, что дочь смущена, Хосе ответил сам.

– Хотим устроить свадьбу через неделю. Мы так рассудили: встанем все до зари, сразу отправимся и к восходу солнца будем в селении. Если выедете в пять, то нас уже там застанете. У священника все будет подготовлено, и мы рано управимся. Луиса не любит вечеринок, а девочки не танцуют, вот мы и проведем воскресенье как обычно, но только вы все будете у нас в гостях. А в понедельник – каждый за свои дела. Правильно я говорю? – спросил он меня.

– Да, но неужто Трансито пойдет пешком в селение?

– Э! – махнул рукой Хосе.

– А как же еще? – удивилась Трансито.

– Верхом. Я тебе дам лошадь.

– Да нет. Мне больше нравится пешком. И Лусии тоже, да она еще и боится лошадей.

– Почему? – спросила Эмма.

– В нашей провинции только белые ездят верхом, правда, отец?

– Да, а если не белые, то старики.

– Кто это тебе сказал, что ты не белая? – спросил я Трансито, – ты ведь совсем беленькая.

Девушка залилась краской и проговорила:

– Я хотела сказать, только богатые люди, дамы.

Хосе зашел поздороваться с моим отцом, а потом распрощался со всеми, пообещав вернуться к вечеру, как мы ни уговаривали его пообедать с нами.

В пять часов мы всей семьей отправились провожать Трансито до подножья горы; Мария шла рядом со мной.

– Если бы ты только видел, – сказала она, – мою названую дочку в свадебном наряде, что я ей сшила, и в подаренных мамой и Эммой сережках и ожерелье, понял бы, какая она красотка.

– А чего же ты меня не позвала?

– Трансито не позволила. Нам надо спросить у мамы, что полагается делать и говорить посаженым родителям на свадьбе.

– Да, правда. А от жениха и невесты мы узнаем, что отвечают новобрачные, на тот случай, когда нам это понадобится.

Мария ни взглядом, ни улыбкой не ответила на этот намек на наше будущее счастье. И весь оставшийся нам недолгий путь до подножья горы она прошла, глубоко задумавшись.

Браулио уже поджидал свою невесту. Улыбаясь, он подошел к нам и почтительно поздоровался.

– Надо вам вернуться засветло, – сказала Трансито.

Горцы дружески распрощались с нами, и вскоре из леса донесся звучный голос Браулио, распевавшего вуэльты.[34]

После нашего разговора Мария оставалась печальна. Напрасно старался я не думать о причине ее грусти, увы, я знал это слишком хорошо: видя счастье Трансито и Браулио, Мария думала о том, что скоро мы должны расстаться и, кто знает, увидимся ли снова… а может быть, о болезни, которая унесла ее мать. Я не решался нарушить молчание.

Когда мы спускались с последнего холма, Хуан, которого она вела за руку, сказал мне:

– Мария хочет, чтобы я был хороший мальчик и шел сам, она устала.

Тогда я предложил ей опереться на мою руку, чего не сделал бы раньше, стесняясь Эммы и матери.

Мы были уже недалеко от дома. Красные отблески заходящего солнца меркли на склонах западного хребта; луна поднималась над горами у нас за спиной, и смутные тени ив и вьющихся растений падали на озаренные бледным светом стены дома.

Я украдкой всматривался в лицо Марии, пытаясь уловить признаки болезни, – ее предвестником всегда были эти внезапные приступы печали.

– Почему ты загрустила? – спросил я наконец.