Читаем без скачивания Мария - Хорхе Исаакс

Я украдкой всматривался в лицо Марии, пытаясь уловить признаки болезни, – ее предвестником всегда были эти внезапные приступы печали.

– Почему ты загрустила? – спросил я наконец.

– Разве я не такая, как всегда? – ответила она, словно очнувшись. – А ты почему?

– Только потому, что ты печальна.

– Как же мне тебя утешить?

– Будь опять веселой.

– Веселой? – как бы удивилась она. – Тогда и ты развеселишься?

– Да, да!

– Смотри, вот все и прошло, – сказала она, улыбаясь. – Больше тебе ничего не нужно?…

– Больше ничего… Ах, нет! Еще то, что ты мне обещала и не дала.

– Что же это? Право, не помню.

– Не помнишь? А волосы?

– А если заметят, когда я буду причесываться?

– Скажешь, что нечаянно отрезала вместе с лентой.

– Вот это? – спросила она, достав из-под косынки черную прядь и тут же зажав ее в руке.

– Да, это. Дай-ка мне их сейчас.

– Но ведь это лента, – ответила она, снова спрятав прядь под косынку.

– Ладно. Больше я тебя просить не буду.

– Как так – ладно? Зачем же я их обрезала? Просто надо их получше сложить. Завтра утром…

– Сегодня вечером.

– Хорошо, сегодня вечером.

Рука моя нежно поддерживала руку Марии, не прикрытую муслином и кружевами; пальцы ее незаметно переплелись с моими, и она позволила мне поднести их к губам. Поднимаясь по лестнице, она крепче оперлась на меня и спросила томным, умиротворенным голосом:

– Теперь ты доволен? Не будешь больше грустить?

Вечером, после ужина, отец попросил меня прочесть ему статью из последнего номера «Эль Диа». Когда я кончил, он распрощался со мной, а я перешел в гостиную.

Хуан присел рядом со мной и положил мне голову на колени.

– Что же это ты не спишь еще? – спросил я, погладив его.

– Я хочу, чтобы ты уложил меня, – пролепетал он на своем не всем понятном языке.

– А почему не Мария?

– Я на нее сержусь, – ответил он, устраиваясь удобнее.

– На Марию? Что же она тебе сделала?

– Она меня не любит.

– Почему это?

– Я просил, чтобы она мне рассказала сказку про Красную Шапочку, а она не захотела; просил, чтобы она меня поцеловала, а она и не смотрит.

Жалобы Хуана внушили мне опасения, что Мария опять загрустила.

– А вдруг, если тебе приснится страшный сон, – спросил я малыша, – она не встанет и не посидит с тобой, как всегда?

– Тогда я завтра не буду помогать ей рвать цветы для твоей комнаты и не понесу гребни в бассейн.

– Нельзя так говорить, она тебя очень любит. Поди скажи, что я тебя поцеловал за нее, и пусть она расскажет тебе сказку перед сном.

– Нет, – Хуан вскочил на ноги, обрадовавшись, словно его осенила счастливая мысль. – Сейчас я приведу Мимию, и ты ее отругаешь.

– Я?

– Сейчас приведу.

И он побежал на поиски Марии. Вскоре он вернулся, делая вид, будто силой ведет ее за руку. Она, смеясь, спросила:

– Куда это ты меня тащишь?

– Сюда, – ответил Хуан, усаживая ее рядом со мной.

Я рассказал Марии, о чем мы беседовали с ее баловнем. Она обхватила головку Хуана обеими руками и, прижавшись лбом к его лбу, сказала:

– Ах, изменник! Тогда и спи вместе с ним.

Хуан заплакал и потянулся ко мне.

– Нет, дружочек, нет, милый. Твоя Мимия шутит. – И она прижала его к себе.

Но малыш все просился ко мне на руки.

– Значит, ты меня не любишь, Хуан? – жалобно проговорила Мария. – Ладно, теперь ты уже мужчина: сейчас перенесем твою кроватку в комнату к брату; я тебе не нужна больше, буду жить одна и плакать, раз ты разлюбил меня.

Она закрыла рукой глаза, притворяясь, будто плачет. Хуан подождал минутку, но, видя, что Мария по-прежнему льет притворные слезы, потихоньку сполз с моих колен, подошел к ней и, потянув за руку, открыл ее лицо. Убедившись, что Мария весело улыбается, он тоже засмеялся, обхватил ее ручками и уткнулся головой ей в колени.

– Я люблю тебя, больше всех люблю. Я не сержусь, вот ни столечко не сержусь. Я сегодня очень хорошо прочту молитву, за то что ты сшила мне штанишки.

– А ну покажи, какие тебе сшили штанишки, – сказал я.

Хуан гордо встал на диван между мной и Марией, чтобы я мог полюбоваться первыми в его жизни штанишками.

– Какие красивые! – воскликнул я, обнимая его. – Если будешь меня любить и хорошо вести себя, я попрошу, чтобы тебе сшили еще много штанишек, и подарю тебе седло, настоящие кожаные штаны, шпоры…

– И черную лошадку, – прервал он меня.

– Да, конечно.

Мальчик крепко поцеловал меня и, обняв за шею Марию, которая пыталась отвернуться, наградил поцелуем и ее. Встав на колени и сложив руки, он благоговейно прочел молитву и совершенно сонный примостился на диване рядом с Марией.

Я заметил, что левая рука Марии что-то прячет в кудрях Хуана, а на губах у нее играет лукавая улыбка. Взглядом она показала среди волос малыша обещанный мне локон. Я хотел было схватить его, но она не дала, сказав:

– А для меня?… Может быть, это нехорошо, что я прошу у тебя…

– Мои волосы? – спросил я.

Она кивнула головой и добавила:

– Я буду хранить их в одном медальоне с волосами моей матери.

Глава XXXII

Не обижайся, малыш…

На следующее утро мне стоило немалых усилий скрыть от отца, с каким огорчением собирался я сопровождать его в поездке по фермам долины. Как всегда, отправляясь даже в недолгий путь, он вмешивался во все приготовления, хотя в этом не было никакой надобности, и чаще обычного давал советы и наказы. Нам предстояло провести целую неделю вне дома, и поэтому полагалось взять с собой запас вкусной домашней еды; но хотя отец не прочь был полакомиться, он расхохотался, увидев, сколько припасов запихивали Эмма и Мария в переметную суму, которую Хуан Анхель должен был приторочить к седлу.

– Помилуй бог, девочки! Неужто все это туда влезет?

– Да, конечно, – отвечала Мария.

– Но этого много даже для епископа. Ага! Наверное, это ты больше всех постаралась ублажить нас.

Мария стояла на коленях, укладывая провизию; она повернулась к отцу и как раз в ту минуту, когда я входил в столовую, робко сказала:

– Но ведь вы уезжаете очень надолго…

– Не так уж надолго, доченька, – смеясь, возразил отец. – О себе я не говорю, я очень за все благодарен, но этот молодой человек наверняка лишится там аппетита… Посмотри только, – обратился он ко мне.

– На что?

На то, что они укладывают. С таким запасом я, пожалуй, захочу там прожить две недели.

– Но это мама распорядилась, – заметила Мария.

– Не обижайся, малыш, – так называл он ее иногда в шутку. – Все отлично, но только я не вижу здесь вина последнего привоза, а его-то обязательно надо взять.

– Да оно не поместится, – улыбаясь, сказала Мария.

– Сейчас поглядим.

И он сам пошел в погреб за вином. Вернувшись вместе с Хуаном Анхелем, тащившим вдобавок несколько банок лососины, он повторил:

– Сейчас поглядим.

– И это тоже? – воскликнула Мария, увидев консервы.

Отец хотел вытащить какую-то уже уложенную банку, но Мария в тревоге остановила его.

– Нет, нет, эту нельзя трогать.

– Почему, доченька?

– Здесь ваши любимые пирожки, и потом… я сама их приготовила.

– Значит, и пирожки для меня? – тихонько спросил отец.

– Они ведь хорошо уложены.

– Я просто говорю…

– Сейчас я вернусь, – прервала Мария, поднимаясь с пола, – надо еще взять носовые платки.

Она убежала и тут же вернулась.

Отец если начинал шутить, то уж не мог остановиться. Наклонившись с бутылкой в руках, он продолжал тем же тоном:

– Ну что ж, вместо пирожков положим вино.

Мария не смела и взглянуть на него. Услыхав, что завтрак подан, она встала.

– Пора за стол, сеньор, – сказала Мария и обратилась к Эмме: – Остальное пусть уложит Эстефана, она справится.

По пути в столовую я столкнулся с Марией у дверей маминой комнаты и остановил ее.

– Срежь у меня сейчас прядь волос, – сказал я.

– Ах, нет! Сама – нет!

– Тогда покажи какую.

– Так, чтобы незаметно было. – И дала мне ножницы.

Она открыла висевший у нее на шее медальон и, протянув мне, сказала:

– Положи сюда.

– А где же волосы твоей матери?

– Я положу их сверху, чтобы твоих не было видно.

Так она и сделала.

– Мне кажется, – сказала Мария, – на этот раз ті едешь с удовольствием.

– Нет, нет. Я еду только, чтобы не огорчать отца. Вполне понятно, что я хочу помочь и помогаю ему.

– Да, конечно. Так и должно быть. Я сама постараюсь не показывать, как мне грустно, а то мама и Эмма тоже загрустят со мной.

– Думай обо мне все время, – сказал я, – целуя волосы ее матери и укладывающую их руку.

– Ах, да, да, все время! – ответила она, и в ее взгляде, как всегда, соединились нежность и доброта.

Мы расстались и вошли в столовую из разных дверей.

Глава XXXIII

Стояла тихая, ясная ночь

Семь дней подряд солнце проходило над нами свой круг, и самые поздние ночные часы заставали нас за работой. В последний вечер отец, лежа на складной кровати, диктовал мне, а я писал. Часы в гостиной пробили десять; я повторил конец написанной фразы, однако отец дальше диктовать не стал. Решив, что он меня не слышал, я обернулся и увидел, что он спит глубоким сном. Мой отец был человек неутомимый, но на этот раз работа оказалась непосильной и для него. Я уменьшил свет прикрыл окна и двери и, в ожидании, пока он проснется стал прогуливаться по длинной галерее, в конце которой находился кабинет.