вылез из кабины.
– Мои ичиги понравились? – голос у лесника был молодой, сочный, никак не вязался с внешним обликом замшелого мужика. – Хорошо заплатишь – продам… Здорово, Катерина! – прокричал он, заглядывая за кабину, где гостья уже играла с собакой.
Несколько оторопев, Алесь мешкотно достал из-за пазухи письмо. Всю дорогу оно обжигало сердце. Тянуло посмотреть. Но мама всегда говорила: нельзя брать чужие вещи и читать чужие письма.
Лесник зажал листок бумаги заскорузлыми пальцами правой руки, погрузился в чтение. Левая в онемелом полузгибе висло покачивалась.
Сквозь пелену облаков начало пробиваться солнце. Лесник, прищурив один глаз, посмотрел в небо.
– Однако, вы погоду привезли – на ведро!
– Здорово, Афанасий! – подошла Катерина. – Письмецо амурное? Секрет?
– Куда там! От Полинки. Просит мальчонку на время приютить – позаботиться. Что за дело? Мне корысть – живая душа рядом! А то живу, как лешак: не с кем словом переброситься! Да и подмогнёт где: парень, я вижу, свойский. Ну, давай знакомиться! Дядя Афоня.
– Алесь.
– Как-как?
– Алесь.
– Что за имя такое? Девчоночье, вроде.
– Это белорусское имя.
– Ладно, – рубанул рукой воздух дядя Афоня, – буду я тебя звать Леськой. Не осердишься? А чё сердиться! Меня вон Лешаком зовут. Дык хоть как, пускай. Хоть горшком, да токо в печь пусть не суют.
Дядя Афоня улыбнулся глазами. Потом обнял Алеся.
– Давай я тебя с друзьями своим познакомлю: это перво-наперво! Атас! – подозвал он собаку, которая выжидательно сидела в сторонке. – Ко мне!
Пёс подбежал и посмотрел на Алеся внимательными глазами.
– Ты присядь, – посоветовал дядя Афоня. – И позови к себе, не бойся! Покажи, что ты ровня ему. Если ты хороший парень – сразу признает. Он умный – его не проведёшь!
Алесь присел. Атас, навострив чёрные ушки и чуть подрагивая хвостом с чёрным окончанием, обнюхал его со всех сторон.
– Можно его погладить?
Получив разрешение, осторожными прикосновениями ладони мальчишка погладил голову лайки.
– Вот и лады, – улыбнулся Афанасий, – раз не отпрыгнул, значит признал. А теперича другого семейника приманим.
Сунув два пальца в рот, Афанасий трижды пронзительно свистнут. Конь поднял голову и, ускоряя шаг, направился к усадьбе. Но более призывный и продолжительный свист сорвал его на крупную рысь.
– Еслиф ишо приложусь, галопом рванёт! – довольный собой, похвалился Афанасий.
Конь остановился рядом с хозяином. Раздувая ноздри, косил глазом на незнакомых людей.
– Как его зовут?
– Кауркой, – Афанасий похлопал ладонью по крупу. – Коней обычно по масти кличут.
Шерсть у Каурки была рыжая впрожелть, с того же цвета нависью – хвостом и гривой, заплетёнными в косы.
– Красивый! – восхищенно заблестели глаза у Алеся.
– Я его ишо даганом взял. Вырастил, сам объездил. Под седлом ходит и в телеге. Надёжа: на нём хошь пахать, хошь на охоту! Волчару или мишку учухает – не побежит без понужды. В чужие руки не дастся. Ты верхом-то ездить умеешь?
Алесь неуверенно кивнул.
– А дрова колоть? А из ружья стрелять? А рыбу имать? Э-э-э, паря, – потряс бородой Афанасий и отмахнулся рукой, – совсем ты к жизни не подлажен!
– Что-то умею, меня дядя Кар … меня учили дома, в деревне, – потупившись, ответил Алесь.
– Ну-ну, я же не в обиду, – заоправдывался Афанасий. – Не уметь – не грех. Грешно не учиться. А мы научимся! Так, Леська? – Афанасий привлёк к себе Алеся сильной правой рукой. – Была бы охота – всё сладится!
Хозяин окинул взглядом свою усадьбу.
– Емануха у меня там, в стаюшке. Ну энто посля, – и упёрся весёлыми глазами в Катерину. – Можат, в светлицу мою пожалуешь? Я днесь косульку стрелил – бухлёр свежий, утрешний! По стаканчику пропустим, – Афанасий подмигнул и зазывно дёрнул головой в сторону избы.
– Трудно отказаться, – охотно согласилась Катерина, – дорога дальняя, тряская – промялась!
Изба Афанасия только внешне казалась большой. Объём ей придавали сени, намного превышающие её размеры. В сенях стояли ларь с мукой, ящики с овсом и отрубями, железная бочка с водой. На дощатых стенах была развешана конская упряжь, верёвки, цепи, плотницкий инвентарь, берёзовые веники.
В избе, сразу при входе, – чугунная печь с железной трубой. К единственному окну, на подоконнике которого красовался ярко цветущий цветок герани, примыкал стол, застланный потёртой клеёнкой. По обе его стороны прижимались к хорошо струганным бревенчатым стенам два деревянных топчана: один голый, другой – с плоской постелью, прикрытой серым суконным одеялом.
– Ну, мойте руки, – Афанасий указал на железный умывальник в углу у печки, – и за стол, на топчаны!
Он суетился, расставляя алюминиевые миски и кружки, нарезая хлеб, репчатый лук кружочками, свежую капусту, раскладывая ложки и вилки.
– Давненько я к тебе не заглядывала, – Катерина окинула взглядом убогое убранство избы, две полки – одну с посудой, другую с рядком книг – и остановила глаза на небольшом портрете Хрущёва, вырезанном из газеты и помещённом в рамку.
– Года два, пожалуй, – ответил Афанасий, черпая поварёшкой и разливая мясной навар по мискам. – Не любишь ты меня, Катерина!
– А за что тебя любить? Время идёт, а ты никак не разбогатеешь!
– А знашь почему? В карты с государством играть не умею: никак масть не выпадат, козыри не идут!
– Не-ет, – смеётся Катерина, – не тому Богу молишься!
– В стране нашей вера дунькина, – отозвался Афанасий, сообразив, о ком идёт речь, – хошь не хошь, а молись, как скажут!
– Смело отвечаешь!
– Тебя бояться прикажешь?
– Всех надо бояться – так вернее!
– Я своё отбоялся! Можешь на меня настрочить! – усмехнулся он.
– Дурак ты, – вдруг обиделась Катерина, сожалея о том, что невзначай затронула эту больную тему.
– Вот-вот, – нашёлся Афанасий, – с дурака-то ничего и не возьмешь!
– Хватит, Афоня! Давай о другом!
Хозяин поставил на стол большую алюминиевую миску, наполненную с верхом кусками мяса.
– Ну, под такой закусон да с такими дорогими гостями и водочки дарбалызнуть не грешно!
– он разлил водку в кружки – свою и Катерины. – Тебе, – обратился он к Алесю, – кумекаю, ещё рановато, ты ешь давай!
Чокнулись, остановили дыхание. Правая рука Афанасия, в которой он держал кружку, на миг замерла, и Алесь заметил синюю наколку на тыльной стороне ладони: скрещённые сабли, на перекрестии – лучи восходящего солнца, уходящие концами на пальцы и венчающиеся маленькими звёздочками.
– Дядя Афоня, – не сдержался парнишка, – вы в тюрьме сидели?
Афанасий даже дёрнулся от неожиданности.
– С чего ты взял?
– Да вот на руке у вас.
– А-а, – догадался он, – колются, сынок, не токмо в тюряге, но и в армии. Быват, и в школах, по баловству.
– В ремесленных училищах, – добавила Катерина.
– И там тоже.
Афанасий хотел плеснуть водки в кружки по второму разу, но Катерина прикрыла свою ладонью.
– Мне
