— А что случилось с его родителями?
— Никто не знает. Они просто выехали как-то в сторону Пинкел-Поинт и не вернулись. Ни машины, ни свидетелей…
— Давно?
— Ему было девятнадцать.
Я больше ни о чем не спрашивала — мне хватило сегодня с головой. Сильва не гнала, наоборот — принесла пледы, подушки, а меня после сытного обеда, как назло, начало клонить в сон и ужасно не хотелось возвращаться в квартиру. Я сползала все ниже под мерное воркование иволги на ветке и редкого возмущения Сильвы поведением Нойла. Или чем-то еще. Казалось, Нойл в какой-то момент ответил ей усталым хриплым баритоном, но я решила, что мне это снится…
36
— Конечно, она будет упираться, — шептала Сильва, заволакивая меня сладким дымом сигареты, а я все смотрела на свою ведьму, мирно спящую на кресле. Я ведь так и не увидел, как она спит. А теперь, после адского дня, это казалось таким же привлекательным, как огонь в камине. — Повел себя отвратительно…
— Да, знаю, — хмурился я.
В саду уже сгустились сумерки, и я начинал переживать, что Бабочке холодно. Но нос, кажется, был теплым…
— Попроси прощения у девочки… Что ты делаешь?
— Пробую, замерзла или нет.
Сильва тихо прыснула:
— Трогая нос?..
Я закатил глаза и протер устало лицо.
— …Забирай ее к себе и отогревай.
План мне нравился все больше. Сил уже не осталось ни на что, разве что пронести свою ведьму по тропинке до машины. Я попросил водителя подъехать к дому и подхватил Бэрри на руки прямо с пледом. Подушка вывалилась мне под ноги, и я досадливо пнул ее, попал в Нойла, и тот ответил мне громким укоризненным мявом. Все сегодня из рук вон! Выругавшись себе под нос, я зашагал к фонтану, не прощаясь. Сильве не нужны эти условности.
Бэрри что-то промычала, когда втиснулся с ней аккуратно на заднее сиденье. Вопрос, куда ехать, не стоял:
— Домой, — чуть повысил голос.
— Куда ты меня тащишь? — прохрипела Бэрри, приоткрывая глаза.
— Ты что будешь на ужин?
— Не знаю еще, — устроилась она удобнее в руках, чуть высвободившись и выпрямившись. — У меня дома шаром покати.
— Мы едем ко мне.
— Не хочешь меня спросить?
— Завтра спрошу. Сегодня устал. Сегодня ты ужинаешь со мной и спишь тоже.
Она, удивительно, даже не пикнула. Прикрыла глаза и даже показалось, снова уснула.
— Мне жаль, что ты потерял родителей, — прошептала вдруг.
Я промолчал. Черные полосы теней ползали по ее лицу, завораживая. Показалось вдруг, что никогда она не станет моей, что Сильва права — неправильно я начал.
— Мне жаль, что я так повел себя в первую встречу.
— У тебя власть — ты ей распоряжаешься, — открыла она глаза.
— С тобой эта власть не работает.
— Потому что тебе нужно что-то большее, чем ты можешь добиться властью?
— Да, мне нужно большее… Я не сразу это понял.
Дальше мы ехали молча. Бэрри больше не закрывала глаз, рассматривала меня, а я — город. Будто впервые его увидел, таким живым тот показался. Оказывается, в Лэйдсдейле столько парков, которые вечером так красиво подсвечены, что город временами казался сказочным. Или это с ведьмой в руках все играло совершенно другими красками, но меня устраивало.
— Я заказал еду на свой выбор.
— Ну ты же сказал, что будешь спрашивать завтра, — приподнялась она у меня на коленях, когда мы приехали.
— Как ты узнала мой адрес и смогла попасть внутрь?
— Не скажу.
— Ладно, я сделаю вид, что не догадался, — улыбнулся я, подавая ей руку.
Конечно же, ей сказала Дана, кто же еще? И пустила ее тоже она, потому что занимается доставками мне документов и одежды из прачечной.
Бэрри зябко куталась в плед, когда мы шли к подъезду.
— Классная она у тебя, — оглядела себя в пледе перед лифтом.
— Кто? Дана?
— Сильва. Мы с ней напились кофе и накурились классных сигарет.
— Молодцы какие, — и я завел ее в лифт. — Что рассказывала тебе?
— Что ты — редкий козел, — откинула голову, упираясь обессилено в панель.
— Врешь, — рассмеялся я.
— Немного, — довольно улыбалась она, такая уютная, сонная и взъерошенная, что хотелось сгрести в охапку и вернуть себе на колени.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
В квартире Бэрри скинула туфли, плед и сразу направилась в душ. Я проводил ее с улыбкой и принялся накрывать ужин. Хотелось исправить вчерашний вечер и ночь и закончить его правильно, с Бабочкой в руках. Да и она не дергалась больше. Вернулась в своем халате, снова мокрая…
— В наше время мужчины готовят ужин?
— Не знаю, я отстал, — поставил перед ней тарелку со стейком и печеными овощами. — Да и… не волнует меня это особо.
— Я бы на твоем месте не была так самоуверенна, — взялась она за вилку и нож, — как начнешь, так придется и продолжать.
— Я смогу кормить тебя ужином каждый вечер, — сел напротив.
Аппетита не было, да и голод я испытывал совершенно другого рода. Смотреть на мокрую девушку, которая с аппетитом жует сочный стейк, оказалось завораживающе.
— Только так смотреть не обязательно, — зыркнула она на меня.
— Пока не могу насмотреться, не мешай, — усмехнулся. Старался быть мягче, но у меня не получалось.
Она притягательно облизнула губы и без всякого смущения продолжила есть. А когда женщина не смущается от внимания? Кажется, когда ей плевать? Или делает вид?
— Как на работе? — вдруг спросила она.
— Не хочу портить вечер, — поднялся, отчаявшись поесть, и принялся за чай.
— У нас с тобой нет общих тем, кроме работы.
— А ты так хочешь поговорить?
Она поднялась и приблизилась сзади:
— Давай я сделаю, ты еле стоишь.
Я обернулся, встречаясь взглядом с ее. Странно было смотреть, зная, что не имею права трогать.
— Хорошо, — протянул ей ложку. — Молоко в холодильнике.
— Я не люблю чай с молоком. Но сегодня ты не спрашиваешь. И меня это устраивает.
Чертовка направилась к холодильнику, а я, как привороженный, следил за каждым ее движением, самое будоражащее из которых — то, как она встала на цыпочки, пытаясь достать до дальней стенки верхней полки холодильника. Мне казалось, что я устал, но теперь ясно понял — казалось.
37
— У меня между лопаток потеет от твоего взгляда, — обернулась она с пакетом молока.
— Странно, потому что я смотрю немного ниже, — жадно сглотнул.
— Думаешь, тебе можно? — усмехнулась она провокационно.
— Мне все равно, — выдохнул тяжело, понимая, что больше она ни шагу от меня не сделает. Я рывком сцапал ее и усадил на столешницу. Пакет молока выпал, глухо стукнувшись о пол.
— Молоко! — возмутилась Бабочка, задрыгавшись и пытаясь свести ноги.
— Ты его все равно не любишь.
Запустил пальцы ей в волосы и притянул так, что губами коснулся ее губ. Мне нужно было «да», я не мог больше брать без спроса, хотя хотелось до чертиков. Мы дышали, как загнанные, глядя друг другу в глаза, а я все ждал. Ее взгляд подергивался дымкой, не выдерживая моего. Она моргала все чаще, сдаваясь, и, наконец, качнулась вперед — все, что мне было нужно, чтобы развязать руки. И я коснулся ее губ, будто они мираж — осторожно, защищая ее «да» от разочарования и испуга, затягивая медленно в свою одержимость. Не спеша, но неотвратимо.
Вид растрепанной Бабочки на широком разделочном столе обострил голод до предела. Будто не было вчерашней ночи. Узкая полоска ее обнаженного живота в распахнутых полах халата казалась светом в конце тоннеля, и я жадно пил его губами, спускаясь все ниже. Она дрожала, дышала и постанывала, выгибаясь в руках, робко, но следовала за моим желанием. Только сегодня она уже не хотела отдаваться в первую ночь выбранному мужчине… Язык ее тела просил не предавать. Отчаянно, слепо, но так четко, что хотелось надавать по губам за то, что не верит… Или убиться о стену самому, что не могу заставить ее верить. Но вместо этого я сделал так, чтобы мы оба забыли об этом «разговоре» — хватит. Я не изменю историю за один вдох, а она все равно не поверит так быстро.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
