видеть первые жертвы — приникшие к земле папоротники, усыхающий лабазник и землю, густо устланную побуревшей листвой. Видеть такое — счастье! Воспоминания об этом всегда для меня приятны, как память о первой любви.
Мы поднимались по старой лесовозной дороге к перевалу. На северо-западе, за первой близкой сопкой, синела другая, более высокая — Поктой. Там центр охотничьего заказника, равного по территории одному из красивейших заповедников — Беловежской Пуще. Но там охраняют природу, холят и голубят ее тысяча двести человек персонала, тут — ни одного егеря. Там, рядом с заповедником и в нем, сотни гектаров пашен, урожай с которых идет на подкормку многочисленного стада зубров, оленей, кабанов, коз, — здесь — два-три солонца, на которые год назад завезли по два пуда соли. Там асфальт и посыпанные песком дорожки, по которым проходят автобусы и тысячи туристов, здесь — едва означенные тропы среди чащи.
Территория заказника охватывает весь бассейн реки Таймень. Название реки говорит само за себя. В Таймене летом жирует отличная рыба из семейства лососевых: таймень, ленок, хариус. Николай и мой Алешка жаждут рыбалки и потому вырвались вперед. Меня эта страсть не очень волнует, хотя понаблюдать за ужением я не прочь. Я втихомолку брел за ними и поглядывал по сторонам.
По крупным голышам дороги бежал студеный ключ, омывая зеленоватые, покрытые водорослями камни. Твинькали, перепархивая с куста на куст, синицы, тюкал где-то по сушине дятел, пр-р-р! — взлетел из-под ног рябчик и унесся в чащу.
Мой Алешка посмотрел вслед птице огромными удивленными глазами: рябчик, всамделишный? Он слышал о рябчиках, но еще никогда не видел их.
Птицы! Как оживляют они леса, окрестности городов и поселков. Мои детские, самые лучшие, самые радужные воспоминания связаны с пребыванием в лесу. Будто не сорок лет назад, а совсем недавно происходило, так отчетливо я вижу прошлое. Март. Морозный, ядреный денек, яркое, уже пристально глядящее на землю солнце, слепящая корочка на снегах — ледяной покров — наст. Снега еще лежат глубокие, но дорога почернела, обнажились близ нее кочки с осокой, пригорки, и телега тарахтит, постукивает, позванивает, непривычно ей катиться по мерзлой земле. Наш гнедой умный коняга тянет потихоньку воз с дровишками, а мы с отцом идем сзади. Вдруг отец показал мне на странный след: будто курица тянула за собой по песку возок.
— Глянь-ка, барин на тарантасе проехал, — говорит отец, а сам смеется, и его добрые голубые глаза прячутся в прищуре. — Видал такого?
— Н-нет, — неуверенно отвечаю я, не зная, разыгрывает меня отец или говорит всерьез. Про барина я от него слышал не раз: в молодости он служил у помещика кучером и ездил на тройке, а иногда и на шестерике, потом это ему надоело и он подался на восток строить амурский мост, потому что, помимо кучерства, умел он еще хорошо ковать железо и слыл за хорошего кузнеца. Про это он мне рассказывал. Но тут что-то совсем другое, однако я не могу дойти до разгадки своим детским умишком.
И вдруг чуть впереди, среди кустов, снег взрывается столбом, и оттуда с треском взлетает большая черная птица и, как пущенное ядро, с громким хлопаньем крыльев уносится в сторону. Косач! Так вот какой это барин наследил! Это он, токуя, ходил по обнажившемуся песочку и чертил опущенными крыльями бороздки. Косачей, этих краснобровых, черных как уголь красавцев с лирообразными перьями и белым подхвостьем отец не однажды приносил из тайги.
Да, в свои восемь лет я уже видел многих птиц, а вот Алешка в семнадцать впервые видит рябчика. Что будет он вспоминать, когда повзрослеет?
Навстречу плывут паутинки — бабье лето. От нагретой земли идет вкусный грибной запах. Среди зеленых тальников и ольхи видны вишневые прутья краснотала — свидины со свекольно-красной листвой. Близ воды разросся крепыш-дудник, зонтом раскинул свою шляпу с плоскими семечками — семенами.
Чем выше в гору поднимается дорога, тем меньше становится ключик. А вот и ямка величиной в тарелку, откуда он берет свое начало. Мои спутники срезали себе дудочки и, смакуя, потягивают студеную, хватающую за зубы водичку. А я сижу рядышком на обветшалом стволе упавшего дерева и жмурюсь от удовольствия. Ах, что за денек! Какое чудное местечко! Соседней сопке не повезло — выгорела, и там поселились береза и осина. Здесь же вокруг могучие кедры, высоченные с белыми бородами ели, корявые дуплистые липы и гигантские березы, которые того и гляди рухнут, так обременены эти гиганты годами. В среднем ярусе этого смешанного перезрелого леса поднимаются белокорая пихта, клен, бархат, ясень, дуб, сирень, медвежья черемуха и белая обычная береза. Нет ни клочка пустующей земли, где только возможно, все забито орешником, колючей аралией и элеутерококком, леспедецей и шиповником, наглухо оплетено крепкими лианами актинидии, лимонника и винограда.
Все эти растения уже приобретают разную степень накала — от бурого до желтого, медно-красного и вишневого, поэтому их можно различить на общем еще зеленом фоне. Нечего и думать о ходьбе летом по таким дебрям без троп. На первых же километрах выбьешься из сил, разденешься донага, проклянешь тайгу.
Синицы и сизые крепыши-поползни юрко обшаривают старые деревья. Может быть, они инстинктивно сознают, что совершают очень полезную работу, потому что не боятся нас. Я слежу за ними и думаю, что обилие насекомоядных птиц в перестойном лесу — одно целое, единая цепь. Выбей одно звено — и нарушится равновесие. Птицы и лес. Их взаимосвязь слишком очевидна, чтобы доказывать пользу первых. А ведь есть еще целый микромир. Как же осторожен должен быть человек, чтобы своей заботой об отдельных видах не оказать медвежьей услуги природе в целом.
Однако сердце стучит ровнее, спина подсохла, пора в путь.
Дорожка круто лезет вверх, прячется, как в тоннель, под зеленый свод высоченного леса. У самого перевала, когда я опять начал запаленно хватать воздух, вдруг открылся вид на окрестности, и я остановился. Обернувшись назад, на пройденное, вижу безбрежную равнину. В голубом мареве белеют какие-то поселочки, кажется, Валдгейм и Пронькино, видна извилистая лента реки Биры, видна дорога на Ленинское, по ней ползет поезд и волочит за собой пушистый хвост дыма.
Как хорошо, как вольно дышится на перевале, как радует высота, как ликует сердце, когда видишь землю, которая, как сытый зверь, бесстыдно нежится под солнцем, ничего не скрывая. Будто крылья вырастают за спиной: только взмахни — и полетишь птицей над ключами и сопками. Вслед за облаками по косогорам плывут тени, похожие на синие острова в зеленом океане.
Спускаясь, теряешь высоту постепенно и незаметно. Все больше становится лиственницы, которая любит соседство белой березки, а не липы и клена. Тропочка бежит,
