собак в стороны. Проскуряков тут же отвозил поводком своего Амура, а Черепанов — Верного. После взбучки Амур покорно поплелся рядом с хозяином, у его ноги, не отставая и не обгоняя ни на шаг.
— Такой задира, хоть не спускай с цепи, — говорил Проскуряков. — Ни за что не брал бы в тайгу, да уж очень старательная собака. В нарту запряжешь — тянет, аж по земле стелется. Кабана в центнер весом вытаскивает…
На коротком привале Амур, как заведенный, сновал от одного охотника к другому, постанывал от нетерпения: бежать бы куда, зверя догонять, а тут сидят… Хозяин прикрикнул на него, но это не помогло, тогда он силой уложил его у своих ног и стал ласково вытеребливать с холки клочья вылинявшей шерсти, приговаривая:
— Ну чего ты, дурной! Чего стонешь-то… — и смеялся.
Собака — верный друг и помощник охотника, и редкий не любит свою собаку. О хорошей помнят порой, как о самом близком человеке. Годом позже Амур погиб от когтей медведя, чрезмерно положившись на свою силу и вступив в поединок с ним до подхода хозяина.
Привалы делаем часто, через каждые полтора — два километра пути: уж очень велики котомки. Впереди идет Черепанов, за ним Проскуряков, позади всех Шотин. У него такая объемистая поклажа, что я частенько оглядываюсь: не отстал ли, не случилось ли что с человеком? Даже бывалые таежники пожимают плечами: разве можно такие котомки по тайге носить? Но Шотин собирается промышлять отдельно от них, поэтому несет кроме провизии еще и палатку с печкой и многое другое. Идет он ровно, не отставая и не наступая мне на пятки, и только мокрое от пота лицо говорит, что ему очень тяжело и идет он на пределе своих сил.
Год назад по тайге прошел трактор, и образовалась тропа. С тех пор ее перекрыло во многих местах павшими лесинами, поэтому приходится их обходить стороной, нырять под нависшие лесины, а где бурелому много, то и протискиваться под ними с поклажей на четвереньках.
Тропа… Кто представляет ее ровной наторенной дорожкой, по которой можно гулять в туфлях и любоваться природой, тот глубоко ошибается. Тропа — это оголенные корни, выворотни, камни, с которых сорвана, обита мягкая лесная подстилка, это вставшая торосами стылая земля, травы по пояс, незастывшие ключи, журчащие по бороздам, оставленным санным тракторным прицепом. Тут лишь изредка можно глянуть в сторону, а так все время под ноги, чтобы не напороться на сук, не оступиться, не поскользнуться на обледенелом корне. Лес держит воду, поэтому на ровных местах тропа заболочена, морозец еще не успел сковать воду среди трав и мхов, ледок ломается под ногами: идти можно только в сапогах.
Тропа тянет в гору и в гору, постепенно, от ключика к ключику. Подъем невелик, его почти не замечаешь глазом, но хорошо ощущаешь сердцем, как оно непривычно громко начинает стучать, и ноги наливаются тяжестью, а в котомку вроде бы кто подложит грузу. На первых привалах я не присаживался, а бродил под кедрами — под ними так просторно, чисто осенью: папоротники и травы полегли, приникли к земле, кусты оголились, и сухая листва вперемешку с хвоей устилает землю. Год не особенно урожайный на орех, но шишки много, одна беда — шишка держится на верхушках, как припаянная.
— Лето нонче холодное было, — объясняет Проскуряков. — Не успел дозреть орех, вот и держится шишка. В другие-то годы к этому времени полно падалицы…
В осеннюю пору лес полон людей. У небольшого ключика стоит палатка — табор шишкарей. Шишкари — народ отчаянный. Ореха на земле нет, так они за шишкой лезут на дерево. А что такое залезть на кедр? Издали он кажется небольшим, доступным, потому что имеет очень гармонические пропорции. Но стоит подойти вплотную, и видишь, что ствол высится, как гигантская колонна, увенчанная зеленой шапкой. Ствол ровный, на пятнадцать — двадцать метров без сучка и задоринки, тепло-розовый, такой, что порой не обхватить и двоим. Глянешь на макушку — шапка валится: тридцать пять — сорок метров вышины и где-то на самых верхушках — гроздья золотистых шишек. Встречаются великаны — до двадцати кубометров древесины в одном стволе. Одного дерева достаточно, чтоб построить дом.
Расхрабрится иной, полезет на дерево, половины еще не достигнет, а коленки уже затрясутся. Рискованное это дело — лазить за шишками. Понадеялся на сучок, а он у кедра хрупкий, вот и беда. Для облегчения шишкари ладят на ноги самоделки-когти, но все равно рискуют отчаянно, и гонит их на это не нужда, а какая-то потребность испытать себя из удали, молодечества. Любят это русские люди. Да и лес в это время очень уж привлекательный. Звонкая стоит погодка, ядрен воздух, нет ни мошки, ни комара. Палый лист устилает землю ковром. Идешь, шевелишь ногой листву и хвою и вдруг видишь под кедром шишку. Лежит она, золотисто-зеленоватая, с подсушенными кончиками чешуек, затянутая белыми наплывами смолы, тяжелая, набитая сочными орешками, как автоматный диск патронами. И дух от нее невыразимый, кажется, дышал бы им — не надышался. Ну как после этого не пойдешь за орехами, если даже ты беззубый?!
В осеннем лесу вместе с первыми морозиками расцветают ледяные цветы: и махровые из игольчатых кристалликов, и с лепестками из причудливо изогнутых ледяных пластинок, нежных и хрупких настолько, что их нельзя взять в руки. Они проросли из отдушин в корневищах, среди папоротников, покорно расстеливших живые зеленые листья по земле, среди трав и камней. Это мороз ледяными, крепкими, как хватка капкана, тисками выжимал воду откуда мог. Цветы переливчато искрятся, когда солнечный луч находит их.
Солнце ласково обнимает осиротелые, без листвы деревья, тянется к остылой земле, зажигает среди густого сплетения лиан и кустарников уцелевшие, призывно сверкающие красными огоньками гроздья лимонника. Трудно пройти мимо и не протянуть руку: возьмешь на язык, и приятная прохладная свежесть разольется во рту, остро запахнет лимоном и хвоей, и вроде отступит на время усталость.
Много и других помимо лимонника ягод: никнут прихваченные морозом яркие гроздья калины, горьковатые, отдающие на вкус осиной, но сочные и приятные. Птицы еще не успели снять весь урожай. Еще усыхают черные гроздья дикого винограда: стоит потрясти лиану — и они сыплются вниз; еще не тронута рябина, еще усыпаны ягодами бархатное дерево и дикий перец, еще красными бусинками посверкивает жимолость несъедобная, а по ключам можно найти кисточки сладкой лесной смородины. Зима впереди долгая, все подберут рябчики, свиристели, сойки, голубые сороки, снегири, синицы, поползни — обшарят каждый кустик.
Однако солнце уже в зените, а мы все идем и идем. В груди тесно, сохнет во рту от горячего дыхания.
