class="p1">— Перевал. Вот и достигли вершины, — объявил наконец Черепанов. Утирая рукавом взмокшие лоб и шею, засмеялся: — Кому бы пиджак и шапку взаймы отдать, до вечера…
Охотники притомились, рады посидеть лишнюю минутку. Тем, кто привык к табачку, хорошо: закурил и сиди, смоли цигарку, пока не надоест. Но среди нас не нашлось курящих. Охотники твердо убеждены, что курево ни к чему: и кашель ненароком, и вонь табачная далеко расходится, зверь учует, стороной обойдет. Они сидят, неторопливо вспоминают прошлое. Более тридцати лет охотились они в этих местах, многое могли рассказать.
Какой-то зверь набрел на наш табор, потому что собаки вдруг всполошились, метнулись в чащу, с разноголосым азартным лаем умчались вдаль.
— Кабан, наверное, — неуверенно предположил Черепанов.
— Изюбр, — поправил Проскуряков. — Кабана собаки давно поставили бы, голос подали… Изюбр. За этим, если увяжутся, могут целый день пробегать.
Но Барс и Верный вернулись, только Амура все нет. Проскуряков забеспокоился:
— Может ошейником на суку завеситься, а я еще ни намордник, ни поводок не подмотал как следует…
— Обождем, может прибежит. Нет — искать будем…
Амур вернулся. Дышит запаленно, язык чуть не до земли. Проскуряков замахнулся на него прутом: будешь еще бегать? Амур виновато жмурится, потом неловко перекидывается на спину и лапы кверху: сдаюсь, мол, на твою милость! Мы смеемся, хозяин опускает прут: лежачего не бьют.
— Азартный, стерва, — говорит Проскуряков, — однажды за изюбрем так убегался, что пришлось до зимовья на себе тащить. Вот погоди, придем на место, за поросятами пущу, набегаешься тогда вволю…
С перевала тропа побежала вниз, поэтому зашаталось сразу легко и споро. Из светлого кедрача мы вскоре вошли в густой елово-пихтовый лес, мрачный, несмотря на солнечный день. Лес увешан гирляндами блеклых лишайников, зелеными космами мхов. Казалось, что далее звуки глохнут в такой чащобе.
В распадке вышли к небольшой речушке Юшки. По заводям ее заковало ледком, но на камнях журчит прозрачная вода. Там, где речка впадает в Немпту, она и глубока и довольно широка, а здесь вместо перехода-мостика лежит упавшая через нее белоствольная береза. По ней и перешли, цепляясь за ветки. На сегодня путь окончен. Чуть в стороне от перехода, под высоченными темными елками стоит избушка — крохотное зимовье, крытая корьем, черная внутри, с малюсеньким окошечком, печкой и нарами.
Пообедали, отдохнули. Я остался готовить дрова на ночь, а охотники побежали за оставленной возле узкоколейки поклажей, которую не забрали в один раз. Им предстояло сегодня пройти еще около тридцати километров, сделать путь туда и обратно. Это называлось у них «идти перекидом».
Полная луна — лишь чуть на ущербе — выходит с вечера. Она долго не может выпутаться из цепких зарослей ильма, ясеня и черемухи, как неторопливая сытая рыба из черной сетки. Глядя, как она отрывается от кромки леса и некоторое время висит красным раздавшимся шаром, будто не может обрести нормальные размеры после трудной борьбы, Черепанов усмехается:
— Цыганское солнце всходит…
Он вышел перед сном подышать свежим воздухом и не торопится назад в жарко натопленную избушку. Разогретое тело не замечает прохлады, и постоять вот так несколько минут посреди чуткой лесной тишины, прислушиваясь, как с тонким позваниванием и шорохом цепляются проплывающие льдинки о забереги, — одно удовольствие.
Черепанов поводит плечами — побаливают после трехдневного перехода и увесистых котомок — и уходит: пора на боковую, отдыхать.
А луна неторопливо, неслышно плывет над лесными далями, забираясь все выше и одеваясь в светлый ореол. Вокруг нее, присмиревшие, расплывчато мерцают крупные звезды. Их мало, и небо кажется застланным голубой дымкой. Лунное сияние затопляет землю, сопки, леса, и только ближние к избушке ели громоздятся черными коническими глыбами. Будто высеченные из базальта, они непримиримо наставили ввысь острые макушки, словно намереваются пропороть невесомое нежное небо, если оно снизится. В зачарованном темном лесу призрачно голубеют раздетые донага и очень одинокие в этом лесу белые березы. Им видятся, наверное, летние сны: теплый ласковый дождик, яркая, на полнеба, многоцветная радуга, жаркое солнце, переливчатая песнь золотистой иволги и еще что-нибудь такое, о чем мы и не догадываемся. А в это время мороз исподволь леденит их ветви, накладывает блестки-изморозь на белые стволы, на высокий вейник вокруг, на кусты и валежник.
Утро. Отдохнувшие охотники поднимаются шумно, враз, задолго до рассвета. Пять минут — и на черных стенах избушки уже играют трепетные отсветы пламени, а от железной печки расходится жаркий дух.
— Морозец, — покряхтывая, сообщает вернувшийся после умывания Проскуряков. — Вот-вот закует речку…
— Снежку бы, глядишь, через два-три дня и белка бы дошла, — отзывается Черепанов.
Вчера у дороги собаки облаяли двух белочек. Они были совсем еще черные — «не выходные». Нужен мороз, снежок, тогда белка скорее оденется в зимний мех, станет дымчатой красавицей — «дойдет», как говорят охотники. Вот тогда ее можно стрелять, а пока только зря переводить зверя.
Наша избушка стоит на берегу ключа, названного Малым Альчи. Рыбаки и прочий пришлый люд изрядно ее загадили, сожгли дрова, изрубили лабаз, прострелили из дробовика кастрюлю. Но теперь избушка снова выглядит опрятной: подметена, стол и полочки выскоблены добела, посуда прокипячена и отдраена от грязи, кастрюля заклепана кусочками свинца. Приводя все в порядок, таежники, не скупясь, сыпали матерками: ну и народ, не чтут старых законов, только растащить, изломать, сжечь…
Решили порыбачить. Нужна наживка. Черепанов облюбовал старую свалившуюся ель, и мы тут же распилили ее на чурки, раскололи на поленья. В каждом полене по две-три личинки жука-короеда. Вот и наживка на ленка и хариуса.
От избушки до Мухена — рукой подать. Мухен довольно широк, быстр, глубок. В прозрачной воде видно, как метнется вдруг от берега в глубину отнерестовавшая кетина. Рыба доживает свой четырехлетний век: полосатая, с угольно-черной спиной, безобразно загнутым зубастым носом, с обитыми плавниками и махалкой. Зубатка, она вот-вот подохнет и годна лишь на корм собакам, а не для ухи.
Черепанов сразу ушел с удочкой на Альчи, он там приметил глубокий омут, а мы остались на Мухене. Нам с Проскуряковым не везет: то ли терпения не хватает сидеть неподвижно на стылом берегу, то ли мешает плывущий лед, только ни одной поклевки. А Шотин притаился под кусточком, лег и таскает ленков одного за другим, как из садка. Только забросит удочку, как откуда-то из-под ледяного заберега ленок — хвать…
Солнце начало садиться, когда пришел Черепанов со связкой рыбы: еще бы ловил, да надоело — мелкий ленок. Нас, неудачников, засадили чистить рыбу.
После сытной ухи и чаю все полегли на нарах отдыхать.
— Так на чем мы вчера остановились? — смеясь, спросил Черепанов. Вчера после ужина столько болтали, что не
