не была и видела, как все меньше и меньше воды остается в ведре. Видела и понимала – ее детям практически ничего не останется.
– Я могу еще воды принести, – тихо сказал мне подошедший архимаг.
– Да и леший бы мог, вот только у меня на большее количество воды сил не хватит. Это ведро рассчитано конкретно под мои возможности, – хрипло ответила ему.
Ульяна вздрогнула, услышав сказанное, подняла на меня заплаканные глаза, но мой приказ был неизменен:
– Пей!
Тьма покинула ее тело, когда от ведра оставалось меньше четверти.
– Все, – сказала я.
И женщина метнулась на улицу – вода волшебная, пока пьешь не ощущаешь, а как волшба схлынет… Рвало жену купца знатно, но никто из нас на такие мелочи внимания не обратил.
– Мальчик, – позвала я.
Сын Саврана насупился, он был смышленым ребенком, все уже понял и даже решение принял, сказав:
– Пусть Луняша первая.
У четырехлетней девочки шансов выжить было меньше… но я просто не могла об этом сказать.
– Или пьешь, или я тебя вместе с Луняшей в котел засуну, сварю и съем! – прорычала я.
Но мальчик медлил и тогда я добавила:
– Луняшу съем первую!
Не знаю, подействовало бы это или нет, но тут вмешался архимаг. Он подошел к пацаненку, присел перед ним, сравнявшись в росте, и сказал как взрослому:
– Луняша и твой братик маленькие, яд в них распространился сильнее, поэтому после исцеления им понадобится помощь. Ты матери помочь сможешь, а Луняша?
Мальчик судорожно вздохнул, прогоняя детские слезы, для которых считал себя слишком взрослым, видимо, и сказал:
– Хорошо.
– Пей быстро, чем быстрее – тем меньше воды понадобится, – солгал ему маг.
Надо будет запомнить на будущее, что когда у него вот такое выражение лица – охранябушка врет, причем врет нагло и уверенно. Но я лишь на миг обернулась – мне для дела нужно было, чтобы сын Саврана пил, он и принялся. И каково же было мое удивление, когда хватило всего половины кружки.
– Стой, – тихо сказала, вглядываясь в ребенка.
Скверну смыло абсолютно мизерным количеством воды, что странно. Сколько ж яду он проглотил – глоток, два?
– Молоко ты не выпил, да? – осторожно спросила у мальчика.
Ребенок опустил взгляд на мгновение, затем кивнул головой на стоящего рядом мага и выдохнул:
– Нет. Ему оставил. Чтобы не хворал.
Вот так вот!
Искоса взглянув на охраняба, подумала, что так стыдно ему, наверное, еще никогда не было. Просто вот врешь и врешь в лицо ребенку, а он, оказывается, тебя помнит еще рабом и вообще тогда спасти хотел.
– Гхм, – прочистил горло архимаг.
– А ведь явно говорили тебе в детстве – врать плохо, – наставительно поиздевалась я.
Маг метнул на меня злой взгляд и пошел за Луняшей. Девочка все это время сидела на стуле, сжавшись и, кажется, даже не шевелясь – только испуганные глазенки моргали. Луня не сопротивлялась, когда мужчина подхватил ее на руки, и когда поднес к ведру, но едва наполнил кружку и подал ей, девочка замотала головой отрицательно, отступила на шаг и ротик ладошками прикрыла.
– Пей! – сурово по-мужски сказал ей брат. – Пей, мамка без тебя жить не захочет.
Ох, солнышко, ваша мама без никого из вас жить не захочет – с грустью подумала я.
И пользуясь тем, что жена Саврана все еще была на дворе, сняла с головы шапку ведьмовскую и маску зеленую, улыбнулась девочке и спросила:
– Хочешь стать красивой-прекрасивой?
Малышка удивленно моргнула.
– Вот я раньше была страшная-престрашная, а потом выпила воды волшебной и вот! – Я гордо поправила волосы.
– Нечесаная, – убрав ладошки от ротика, заметила малышка.
Замечательная какая малышка… все замечает.
– Так, а расческа сломалась, – соврала я.
Маг многозначительно хмыкнул, намекая, что не один он тут детям нагло врет.
– Так я свою дам! – всполошилась Луняша. – У меня гребень костяной, папка из заморской страны привез! Все-все расчесывает! Тебе поможет!
Теперь стыдно стало мне, да.
– Договорились, – шмыгнула носом, расчувствовавшись, – а теперь пей давай.
На Луняшу ушло две кружки. В итоге воды в ведре оставалось совсем на дне, когда я повернулась к ребенку. И чуть не выругалась.
Потому что поил дите не леший, поила чаща, которая за громадой лешего вполне успешно пряталась и сейчас вливала в ребенка не только эту ключевую воду, но и молоко! И где только надоить успела?!
Причем заметив, что я ее засекла, чаща моментом спряталась за лешего и, теперь не отсвечивала от слова никак – не выдавая себя ни единым листочком.
– Молоко откуда? – прошипела я, едва архимаг вынес Луняшу на двор, а мальчик убежал за ними – малышку мутило, и я точно знала, что будет ее еще и тошнить.
Чаща осторожно выглянула, протянула руку и от нее ко мне мгновенно выросла лиана, коснулась моей щеки и передала зрелище: «Орущая баба, окосевшая коза и убегающая в лес с крынкой молока голозадая чаща».
– Могла бы и прикрыться! – заметила я.
Чаща удивленно на меня уставилась, мол «а что такого, все так ходят».
– Ну я не хожу! – возмутилась я.
Безразлично пожав плечами, моя Заповедная зло-вредина вернулась к попыткам отбить чужого ребенка. Есть такая фраза «могила исправит», так вот – в отношении чащи эта истина не работает!
– Лешенька, просто убери ее отсюда, – попросила я, напяливая маску обратно.
Потому что потом сил на это не будет.
Заповедная попыталась было ерепениться, но леший молча поднял ее на руки, молча понес к двери и так же молча передал на руки пытавшемуся войти архимагу. В следующий миг у мага сильно вытянулось лицо, и я не могла винить его за это – у кого хочешь вытянется, если кто-то залезет к нему в штаны лианой, на предмет проверки осеменительных способностей.
– Можно я ее сожгу? – очень тихо спросил охраняб, к его чести стоически переносящий вторжение в свое интимное пространство.
– Нельзя, она бессмертная, – обрадовала я.
Архимаг развернулся и молча вышел. Леший закрыл дверь.
А я вздохнула и занялась ребенком.
* * *
Из избушки меня выносил леший. Как и всегда – перекинув через плечо. Леший у меня вообще был свойский и никогда особо не церемонился, поэтому у меня и капюшон, и шляпа были на завязочках с самого его появления в моем Заповедном лесу.
Нес меня леший, как и всегда, в лес под какую-нибудь сосну, под сосной я быстрее всего приходила в себя после осушения. А сейчас меня целительство выпило досуха, я даже не имела сил сказать хоть что-то жене Саврана. К счастью, и не пришлось – в доме возмущенно заорал уже совершенно здоровый младенец, и женщина поспешила к ребенку.
Это было последнее, что я видела.
К сожалению, не последнее, что услышала.
– Куда ты ее? Эй, с тобой говорят. Стоять!
И тут леший развернулся, так что меня порывом ветра едва не снесло, и прорычал:
– У-хо-ди! Беда от тебя, беда с тобой, беда за тобой!
И архимаг застыл.
А леший понес меня дальше в лес, отнес до сосны, уложил под нею, снял маску и перчатки, сел, как умеют только лешие, в позе пня замшелого, на меня посмотрел, вздохнул тяжело и мне не сказал ничего.
Я бы вот ему что-нибудь сказала бы с удовольствием, только не могла. Лежала, раскинув руки, и просила сосну поделиться со мной силой, моей-то не осталось. Сосна была старая и вредная, делиться не хотела и вообще послала бы подальше, не сиди рядом со мной леший – ему не перечили. А то сегодня ты ему скажешь «нет», а завтра тебя дровосеки, «случайно в самый центр Заповедного леса забредшие», срубят… Леший у меня такой – случайно-мстительный.
– Зазря ты охраняба моего обидел, – сказала я, едва говорить смогла.
– Зазря ты его в лес привела, – ответила мне лесная нечисть.
– Так если я привела, то мне и обижать, – заявила лешему.
Глазастый пень посмотрел на меня, вздохнул и не стал ничего больше говорить. Ни когда я почти заснула, ни когда подняли меня с земли теплые руки, а не лапы лешеньки, да и понесли в сторону дома.
* * *
«Пришли…» – донес до меня ветер.
«Две ловушки поставили», – добавил шелест листьев.
«Вино принесли, на пне разместили-и-и-и», – добавил подвывая волк.
Я проснулась и села, открыла глаза. Через ткань, заслонившую меня от солнца, пробивались назойливые лучи, лес гудел и шумел – радостный,
