сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.
Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!
Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.
Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским![85]
<…>
Горький не зря пришел в салон Любавиной в этот зимний вечер в разгаре Первой мировой войны – он был восхищен поэмой, назвав «Флейту-позвоночник» «позвоночной струной, самым смыслом мировой лирики, лирикой спинного мозга»[86], а вспоминая провальный доклад о футуризме, с которого начал этот вечер 22-летний разволновавшийся поэт, отметил сидящему рядом племяннику своей гражданской жены: «Собственно говоря, никакого футуризма нет, а есть только Маяковский. Поэт. Большой поэт»[87].
<…>
Все чаще думаю —
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт[88].
<…>
Через три года, когда литературный кружок Надежды Любавиной перестанет существовать, а его посетители разойдутся разными дорогами – кто в эмиграцию, кто в новое советское будущее, кто – в мир иной, где-то в этих же стенах будет встречать свое первое послереволюционное лето ее соседка, молодая 23-летняя поэтесса Ирина Одоевцева.
Жить в то время в Петербурге было нелегко, главным образом из-за голода. В кооперативных лавках можно было получить мокрый хлеб и нюхательный табак, а около дома, на Бассейной, поторговаться с красноармейцами за замызганный кусок сахара, таявший в их грязной руке и уже ощупанный десятками прохожих. Но молодость и жажда жизни и такие лишения делают терпимыми.
Выглядывая из этих окон, голодная, но восторженная девушка познает захватывающее дух ощущение счастья, рожденное временем, когда больше не существовало полумер, а горе и счастье обрушивались на людей всей своей силой, и каждый день был равен году.
«В сквере напротив нашего блока домов Бассейной, как и в Таврическом саду, щелкали соловьи. Соловьи залетали даже в деревья под наши окна.
Однажды я проснулась от соловьиного пения под моим окном. Я села на низкий подоконник. Мне казалось, что захлестывающее чувство счастья сейчас унесет меня в открытое окно и я разорвусь на куски – распадусь звездной пылью и лунным сиянием. От счастья.
Мне вдруг стало страшно, я спрыгнула с подоконника, добежала до кровати, забралась в нее и натянула одеяло на голову, спасаясь от непомерного чувства счастья. – И сейчас же заснула.
Но и во сне чувство счастья не покидало меня. <…>
Так жила я в то лето, первое „настоящее лето“ в моей жизни. До него все было только подготовкой. <…>
В это лето я сделала еще одно удивительное открытие. Я вдруг почувствовала, что Петербург мой город и действительно принадлежит мне. Исчезло все столичное, чопорное, чужое. Петербург стал чем-то вроде своего имения, по лесам и полям которого бродишь целыми днями.
– Что ж? В деревнях мужикам часто приходилось голодать, а теперь и мы, баре, поголадываем, зато как интересно стало жить! – говорил тогда Михаил Леонидович Лозинский»[89].
Список источников
1. Брик Л. Из воспоминаний / Катанян В. В. Современницы о Маяковском // «Дружба народов», 1993.
2. Волохова Н. Феномен. Л., Лениздат, 1982.
3. ВПб за 1915–1917.
4. Карпов П. Из глубины: Отрывки воспоминаний // Карпов П. Пламень. Русский ковчег. Из глубины. – М., 1991.
5. Клюев Н. А. Словесное древо. Проза / Вступ. Статья A. И. Михайлова; сост., подготовка текста и примеч. B. П. Гарнина. – СПб.: ООО «Издательство „Росток“», 2003. – 688 с., илл.
6. Маяковский В. В. Флейта-позвоночник // Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: В 12 т. – М.: Гос. изд-во «Худож. лит.», 1939–1949. Т. 1. Стихи, поэмы, статьи, 1912–1917 / Ред. и комментарии Н. Харджиева. – 1939.
7. Новый кооператив // Журнал «Зодчий», 1912. – Вып. 21.
8. Одоевцева И. На берегах Невы // Художественная литература, 1988.
9. Шкловский В. О Маяковском // Советский писатель, 1940.
10. Энциклопедия русского авангарда: Изобразительное искусство; Архитектура: Биографии. Т. II: Л-Я/авт. – сост. В. И. Ракитин, А. Д. Сарабьянов; [науч. ред. А. Д. Сарабьянов]. – Москва: Глобал Эксперт энд Сервис Тим, 2013.Т. II, С. 48–50.
Доходный дом Колобовых (1910, Гингер)
Ул. Ленина, 8 / Пушкарский пер., 2
«Это была большая восьмикомнатная квартира, которая когда-то целиком принадлежала моему деду. Дед был совладельцем магазина под Думой, в котором продавались фототовары… Революция потеснила деда. Нам оставили четыре комнаты: в одной жили бабушка с дедушкой, в другой – я с мамой, в третьей – мамина старшая сестра с мужем, в четвертой – мамина младшая сестра. Семья наша была очень демократичной. Несмотря на то, что дед был очень важный, ходил в пальто с бобровым воротником и на подкладке из меха с такими, знаете, хвостиками, – он, выходя на улицу, здоровался с дворником-татарином за руку, после чего они долго беседовали о том, о сем. Я не представляю себе кого-нибудь из новых русских, который нынче, выйдя на улицу, остановится для человеческой беседы с дворником.
[Коммуналка была дружная], в старых добрых традициях. Правда, в шестиметровой людской, около кухни, жила одна старуха, которую мы прозвали „баронихой“, – ее не любила вся квартира. Но поскольку комната ее была в отдалении, общались мы мало. А остальные соседи были очень милы. По первому зову моего будильника они приходили смотреть спектакли кукольного театра, которые я устраивал.
Моя бабушка прожила в этой квартире всю блокаду. В эвакуацию, в Пермь, где мы жили с мамой, она писала письма, описывая нам все, что происходило в городе, при помощи кода. <…> Бабушка, например, писала: „Маруся упала и очень сильно разбилась на углу Пушкарской и Бармалеевой“. И мы понимали, что речь идет о бомбе, потому что у Ситного рынка „Маруся“ падала несколько раз»[90].
Улица Ленина, 8 / Пушкарский переулок, 2
Здесь, в Колобовском доме, провел первые 14 лет жизни, а затем молодость (с 22 до 33 лет) народный артист РСФСР Игорь Дмитриев, снявшийся в сотне фильмов (Шерлок Холмс, Покровские ворота и другие).
Называвший себя праправнуком великосветской дамы Анны Шерер из «Войны и
