том и порешили.
Подвернулся тут Орлов196: горлодер и ябеда. Мы яво стали выдвигать. Только он вскорости оказался прохвостом.
А было такое дело: я знал, што Пуришкевич на меня наскакивает. И надо было сделать так, чтобы Папа от яво отвернулся.
А я знал, што Папа об ем говорит: «Он сердцем предан Престолу», и лишь надо было Папу сбить с понталыку. И тут я порешил подвести таку махинацию под Пуришкевича, што он, мол, – первый клеветник на Маму и што яво надо «убрать»… аль хоть в зубы дать…
А с чего началось
Еду я вечером от Ка[лини]на. Свиделись с ним в Северной Гостинице у Соловчихи. Еду. Извозчик дурак попался. Мой мотор отпустили. Слышу, догоняет кто-то… кричит: «Стой!»
Извозчик, дурак, остановился. Подъезжает кто-то, я сразу и не разглядел, и прямо в меня глазами впился… Вижу – Пуришкевич. Глаза кровью налиты.
«Што надо?» – спросил.
А он сквозь зубы: «Подлец! Хам! Удирай, а то убью!» и так быстро унесся… Его кучер стеганул лошадей… А мой дурак растерялся…
С того разу… было это уже после Покрова… порешил я яму язык подрезать…
Говорил с Калининым…
Он и посоветывал чрез Орлова же обделать.
Орлов к тому времени Маме таку песню представил… так напел, што дале идти… вся, мол, Рассея царицу почитает, как заступницу за Церковь Православную. Што за Царя все молятся, только опасаются, как бы не осилили враги: жиды и революционеры…
Вот.
Узнав тако, прочитав эти брехни, передал их Маме… Я велел Маме дать яму не в счет 5000 рублей… Штобы он, как знает, их раздал, «штоб укрепить любовь к Маме в народе!» А когда отдал яму эти деньги, то сказал: «Вот, земляк, како дело. Получил пять тысяч». – «Молюсь, – говорит, – за царицу и благодарю!»
«То-то, а знаешь, кто дал эти деньги, кому благодарить надо?»
Поклонился мне поясным поклоном: «Знаю, – грит, – Молитвенник ты наш… Заступа!..» Пел такое…
Было это по пьяному разговору.
«Ну, вот, – говорю, – мне от тебя не благодарствие нужно… наплевать на это дело…».
«Только, – грит, – наплевать… А дале чего надо?»
«А вот, – говорю, – получил пять, еще десять получишь… и большу честь… Слухай… Устрою тебе свидание с Папой…» Он даже привскочил… поклонился в ноги…
«Так вот, слухай. Будешь с Папой, ты яму пой про то, што повсюда слушок идет, што только от правых одна радость… спасение царя и – отечества… и што, будто, не все правые одинаково понимают сие».
«Как же, – грит Орлов, – своих, што ли, хаить?»
«А вот, слухай… тут поткни, што, мол, Пуришкевич, хоча и правый, а может, лютый враг, ежели не Царя… так Царицы… Што он в злобе на нее: может, готов весь царский корень извести… Потому, – грит, – како может быть дите – от пешки… да еще распутной197… Ну и все такое… Понял?»
«Как не понять… – грит, – только как таки слова сказать? А вдруг разгневается?»
«Не бойсь! В большие люди выйдешь!»
Долго яму говорил. Настроил парня. Через неделю… яво Папа в Ставке принял. Боле часу с им говорил… обласкал…
Заявился шельмец… Спрашиваю: «Говорил ли?»
«Ужо, – говорит, – так яво распечатал, што Папа в злобе – обещал все разобрать… Ужо жди!»
Поверил шельмецу. Сказал Калинину… Тот яму еще 10 000 выдал… без счетов, значит, «на особые дела». Ждем.
Только с неделю прошло. Был Калинин в Ставке, опосля доклада (говорил про Думу, што, мол, и левые, и правые злобу сеют… што закрыть ее, Думу-то, надо!).
А Папа слушал, слушал, и грит: «Вот вы, А. Д., все говорите, што не только левые, а и правые супротив нас идут, а вот был у меня Орлов. Уж, поистине, наш верноподданный, и вот сказал: «Не верьте, Государь, ежели на правых брешут, особенно ежели на Пуришкевича… Он, хоча в горячности и скажет како слово, одначе, говорит, он первая престолу заступа… Умрет за Царя-батюшку и Царицу-матушку!»
Вот…
Как узнал я… Так решил три шкуры с подлеца спустить… Заявился к нему… а в руках у меня статуя – тяжеленная…
«Ах, ты, – говорю, – прохвост… Сукин сын, так-то ты дело сделал?» А он говорит: «Нет моей вины… Я, – грит, – действительно говорил про Царя-батюшку… и про яво Матушку!» «Про каку-таку [Матушку]?» – говорю.
«Чего лаешься… Ведь у нас две царицы, а я яму про Матушку-царицу, про явонную матку!»
Вот шельма…
Одначе, я разок смазал яво! И бороды клок рванул… Потом плюнул… Одначе боле ни гроша не велел давать… И Кал[ини]ну сказал… при мне боле не говори об ем. Вот.
13/18
Был у меня посланец от Трепова. Говорит, что завтра мне с ним повидаться надо…
Надо, так надо… Свиделись. Стал он вокруг меня петухом шагать… И то не ладно, и другое нескладно… Чего уж там? Вижу: человека мысля жмет, а сказать спроста боится.
Дай, думаю, колупну, чего надо?
Вот.
Говорит он: «Ежели ужо ты главная сила, то должен умеючи обставлять дело… Не подпущать дураков и шарлатанов, а то сам с ими бултыхнешься».
«Так. А ты прямо сказывай – какой сапог жмет? Кого убрать надо?»
«А надо, – грит, – убрать… или совсем не допущать к Папе Калинина… допустишь – бед не обобраться».
«Так… А кто мне сие расскажет почему он – не гож?»
«Не гож потому, что больной, потому што мошенник, потому што пустобрех… а главное, потому што его Дума оплюет… а как оплеванным работать будет?»
«А мне с ним не свататься. Дума ошельмует, я приласкаю…». Вот.
«Одним словом, – грит, – Г. Е., не годен он мне… Мне, понимаешь, мне неугоден… А за моей спиной не один банк стоит. Понимаешь?»
«Так. А дале?»
«А дале? Хошь сто козырей, – наступил он на меня, – хоть попугай только его к…»
Молчу.
«Мало ста – полета добавлю».
«Так. Вижу, што не угоден тебе. Только ты пожди. С одним человеком потолкую… Потому, ежели его убрать, другого поставить надо».
«Об этом не заботься… дам другого…»
«Дашь?…А все же, тому сказать должен. Думаю, сделаемся. А только ты повидай меня через два дня…».
Поладили… 16-го198, в аккурат двенадцать, свиделись у Соловихи…
«Ну што, – говорит, – будешь дело делать?» – «Не. Тот не советует».
«Да кто – тот?»
«Кто? Да Государь наш. Я яму поведал, што ты за сто козырей купить хотел место Кал[ини]на…». Вот.
Он ажио позеленел… Подскочил…
А я яму: «Не прыгай. Хоть выпить – пей! Хоть гулять – девки есть… А не то
