жить и толкаться такой поганец, как князь Андроников. До чего он вонючий, до чего тошнотный!
Был у меня. И, вот, говорит: «Как хошь, а мне надо, штобы эти болота в Бухаре и Хиве нам отдали!»
«Кому это? – спрашиваю. – Кто вы такие есть за люди?»
«А вот, – грит, – я замест околоточнаго… Деньги дает Митя Рубинштейн], а за хозяина пустил ген. Сухом[ли]-нова. Он будет стараться за для военного Министерства.
«Ну, а дале?»
«Дале, – грит, – дурак будет тот, кто поменьше 100 козырей унесет! А мне, – грит, – с тобой – и по 500 достанется».
«Так. А из чьяго кармана брать будем?»
«А из казны-матушки… Об ей дети не плачут, и муж не забранит!»
«Так. А ежели што?.. Как тогда?..»
«А наше, – грит, – дело маленькое: я посланец, все равно, что человек наемный, иду, куда хозяин посылает. А ежели, – грит, – хозяин дурак, то пущай его затылок трещит»! Вот.
«Ну, а я?»
«А твое, – грит, – како дело? Ты, штоль, дело сделал? Ты, штоль, руки приложил? Ты, как тень в зеркале… Кто поглядел в зеркало, за тем твоя тень…» Вот.
«Так, – говорю, – выходит так: я да ты будем только деньги загребать!..»
Так…
«Митенька на растопку свои деньги выбросит… Трещать будет казенный язык, да, в случае чего, спина енер[aла] Сухом[лино]ва?»
«Так, – говорит, – в аккурат все разобрал. Так… согласен – што ли?»
А я яму: «Погодь! Дай обдумать!.. От нас – наше не уйдет. А обмозговать надо!»
«Чего, – грит, – думать. Ты говоришь: не уйдет! А может уйти, как раз плюнуть!.. Потому уже об этом в газетах писали…»
«Так-то так… А все же нет мово согласия, покуль не поспрошаю…»
«А кого, – грит, – спрашивать будешь?»
«Не бойсь… не напакосчу… Гляди в оба! Все будет… не бойсь!»
А я пошел узнавать; крикнул Ваню М[ануйлова], – говорю: так, мол, и так… чего затевает Клоп? – А ей смеется: «Затевает, – грит, – казну обокрасть, а Сухом[линова] под суд!.. Вот, – грит, – чего затевает».
«Как же, – говорю, – ей под Сух[омлино]ва идет, ежели они первые, можно сказать, дружки?»
«Это, – грит, – проспал Г. Е., проспал. Они были ране в дружбе, это действительно, только тому делу конец. Сух[омлин]ов отшил князюшку от военной поставки, на которой тот собирался большие деньги набить… и мало што – отшил, еще кое-кому шепнул, што надо от клопа подале, так как он «нечист на руку»!.. Грит, «документишки к рукам у яво прилипают. Так он стащил у Маклакова докладец про В. к. М.239 с танцухой Кшесинской240». Вот.
Сухом[ли]нов, как я уже впослях прознал, старик простоватый… – шепнул только на ушко другу Саб[лину], а тот, под секретом, А. Макарову… а оттуль докатилась сия молва до Клопа… а он, поганый, больно кусливый… – Его не тронь, а то ввек не забудет…
Так-то ей всю эту канитель с Бухарой затеял: и штобы деньгу положить, и, главное, подмарать ген. Сухом[лино]-ва241.
Узнал все сие и сказал: «Нет мово согласия!»
Ен лишь отдьяковал.
Прошло опосля этого много времени.
Ужо наши под Перемышлем кололи мотали.
Ко мне, што ни день, лезли: «Сколь хошь бери… только вели тут оставить то Ванечку, то Колечку… то еще какого черта… У Ванечки, мол, ушко болит, у Колечки – жена молода!.. Надоели… Вот сукины дети – все лезут в генералы, а с печки не хочут спрыгнуть… У бабы подолы подшивают..
Так…
Заявляется ко мне купчихина тетка, сродня Кузнецову242 (с чаем который), тоже Кузнецова… Так, мол, и так. Што хошь делай, а только выручи – мово Ваничку243 (офицер, князь Оболенский244)… Яво надо направить в Ригу.
«Почему, – говорю, – в Ригу?»
«А очень, – грит, – просто: у яво поезд с подарками пошел… а там большие нелады; ежели он сам… всего на месте не подправишь… быть беде… под суд упекут Вовочку».
Баба – прямик! С неделю со мной кружила, и така, што чем боле знаешь, тем слаще… Ну, вот – за для такой стервы – чего пожалеешь! Пообещал выручить Вовочку… и уже как все сделал. Подумал: «Да откуль она ко мне подъехала? Кто ее прислал?» У нас такой был порядок – с улицы не пущать ко мне, по сему делу спрашиваю: «А скажи, Зорнятко, ты откуль?.. Кто ко мне прислал?» А она, шельма, смеется: «Сама, – грит, – от себя… Нешто я слепая, без проводыря дорогу не найду…» И так глазами колет…
Прикрикнул, было, на нее, а она змеей ластиться… Вцепится – не оторвешь…
Только это дня через три звонит мне Белец[кий]. Я к нему…
Он, как в угаре, мечется: «Што, – грит, – мы наделали… Этот Вовочка Оболен[ский] под чужу марку поехал… И совсем-то он не Вовочка, а газетник – шпион Галц… [Гамз…?]245 Один из лучших немецких шпионов… Он с нашим разрешением катит в Ригу и наши документы выкатывает…»
«Так, – говорю…. – Откуль узнал?»
«Да ужо, – грит, – верно, не беспокойся. А подстроил все князь Клоп… это он, грит, к тебе эту шлюху подослал, што Кузнецовой прикинулась…»
«А для чего, – говорю, – ен это?»
«А вот, – грит, – и тебя, и меня подкузьмить яму надо!.. Вот!..»
«Ну, грехи, – говорит246. – Теперь нам опасаться надо. Скверное может дело выйти. Спасай!»
Ну, и с большим трудом удалось подыскать Обол[енского], который и заявил, что украли у яво документы… што, мол, в Ригу собирался… Обкраден был. Ну, уже, подвел Белец[кий] махинацию.
Кинулись к этой шлюхе… А ей и след простыл. Только через неделю ее сцапали в Финляндии на даче в Териоках… Она созналась, што ее подослал ко мне Клоп…, а што она, почти што девка… ей все равно, с кем ни крутить… А еще она в Лото продулась, так подправиться было надо…
Ее бы шельму расстрелять за такое надо. Да уж больно сладкий кусок…
Ей сорок горячих всыпали и пустили через границу… Вот… А Вовочка сгинул!
Так хотел меня ущемить Клоп.
Как я назначил Белец[кого]
Это было уже в 15-м годе. Война червем подъедает не токмо царский корень, но и всякую веру в царей и в церкву. Куда ни ткнись, ухом всюдо услышишь: «Гиблое дело! Убьют нас на войне немцы, а дома жиды и социалисты!»
Вот…
И видал я, што боле всех пакостят те, што поближе к Папе… Потому им всегда дорога открыта. И знал я тогда, што необходимо всех этих пакостников, што в министрах числятся247… к черту… распушить их надо. Вот.
Но тоже я знал, што разогнать ету компанию дело плевое…
