Променял бы свою блядскую жизнь на грязные подгузники?
— Это был бы мой выбор! Не твой! Что ты вообще… — он запускает пальцы в волосы и начинает мерить палату шагами. — Ты вообще думала о том, что ребенку, тем более мальчишке, нужен отец? Знаешь, как ломаются парни, которых воспитывает только мать? Я знаю. Я видел их, я работаю с ними, выслушиваю обиды и боль на отцов, которые бросили их или навещают по воскресеньям, и то это так… для галочки! Я выслушиваю то, что они не могут рассказать своим матерям! Ты подумала о будущем нашего ребенка?!
— Именно о нем я и подумала, избавив его от насильника-отца!
Слова вырываются из меня ядовитыми стрелами, и часть этого яда остается на моем языке.
Я чувствую, как он отравляет меня. Но еще больший дискомфорт вызывает в сердце душевная боль, которая сейчас горит в глазах Багирова.
Моя грудь часто вздымается и опускается. Глаза пылают. Как и стыд внутри, что печет мои щеки…
— Так-так, что тут за шум?
В палате появляется врач, но мы продолжаем с Багировым испепелять друг друга взглядами. Будто кроме нас двоих здесь никого и нет.
— Молодой человек. Больной нужен отдых, что тут за крики?
Багиров моргает. Двигает челюстью. Затем прочищает горло и кивает.
— Извините. Я уже ухожу.
Я вижу, как тяжело он сглатывает, а потом разворачивается и выходит из палаты.
Прикрываю глаза. Пытаюсь сделать вдох, но так чертовски больно. Из горла вырывается сдавленный всхлип, а потом я не справляюсь и с моих глаз срываются большие горячие капли…
Глава 14. Илай
После того как я попытался сбросить пар в спаррингах, все парни обходят меня стороной. Перешептываются за спиной. Но на рожон не лезут. Хотя я бы не отказался переключиться хоть на что-то.
Поэтому сейчас в полном одиночестве наполняю зал глухими звуками ударов и рыков.
Вдох. Выдох.
Истошно долблю кулаками по груше. Джеб-джеб-кросс. Сдваиваю удары. Пробиваю быстрее. Левый хук. Правый. Левый. Правый. Левый, левый, правый.
Смешиваю быстрые удары с жесткими. Джеб-кросс-хук-кросс. Левый, правый, левый, правый. Желая атрофировать все чувства к чертовой матери, пробиваю еще три мощных удара.
Но с каждым становится только хуже.
Мышцы играют, будто охваченные огнем.
Сердце долбит по ребрам в ритме моих кулаков.
Пот льется ручьем. Перед глазами уже мутно.
Я наношу еще одну комбинацию ударов, но, совсем измотав себя, на последнем промахиваюсь и обессиленно обнимаю грушу, прижимаясь лбом к грубой поверхности.
Оскалившись, тяжело дышу.
Рвано хватаю воздух.
Рычу. Бьюсь лбом. Хрипло выдыхаю и мотаю головой, не отрываясь от груши.
Мне нужно успокоиться. Расслабиться, но ни черта не выходит.
Я снова и снова прокручиваю слова Алисы, и они действуют на меня как зажженная спичка в бочке с керосином.
— Избавила от отца-насильника, — произношу сдавленно, с рычанием отпихиваю от себя грушу и, чуть пошатываясь, бреду в душ. Будто пьяный. Но ни капли не употребил. Вообще ни разу после той ночи.
Захожу в душевую и прямо в одежде встаю под лейку. Бью кулаком по крану и подставляю лицо под прохладные капли.
Дыхание перехватывает.
Прикрываю глаза.
Делаю судорожный вдох и медленно выдыхаю.
Опускаю голову. Упираюсь рукой в стену. Ледяные струи уже с напором бьют по затылку, шее, плечам и спине.
Они разбиваются словно о камень. Ничего не могу с собой поделать: все внутри натянуто как стальная тетива.
Может, я был не прав, что надавил на нее. Но, а как, блядь, иначе?.. Не каждый день узнаешь о том, что у тебя есть сын.
И ведь, по идее, мог потребовать тест ДНК, но даже язык не повернулся сказать такое. Потому что верю ей. Верю, что на тот момент никого к себе не смогла бы подпустить. Может, сейчас и есть у нее кто, но тогда… сомневаюсь.
Слишком я сломил ее.
Да и с математикой у меня все в порядке. Сомнения, конечно, пытаются пробить брешь в моей груди, но я так одержим возможностью подобраться к этой девушке хоть на сантиметр ближе, что допускаю шальную мысль — чужих детей не бывает.
Даже если не мой, плевать. Я ведь, когда узнал от той бабки, что у Алисы есть ребенок, и подумать не мог, что мой, но не возникло и мысли отпустить Алису. Странно? Да по хер. Я за эти три года так оголодал по настоящим эмоциям, что готов многое принять, лишь бы Ведьма не отталкивала.
Но она только и делает, что бьет прямо под дых. Каждый, сука, раз. А сегодня она прям конкретно мне всадила в грудак. До сих пор щемит.
Тру кулаком по солнечному сплетению.
Не знаю, что буду делать дальше. Пока в голове вакуум.
Душ, к сожалению, не остужает огонь, разливающийся под кожей, и тем более не проясняет разум, поэтому я выключаю воду и выхожу.
Ледяные капли ручьем стекают по коже и одежде. Не обращаю внимания. Набрасываю на плечи полотенце и быстрым шагом иду по пустынному коридору на задний двор.
Сейчас у ребят ужин, так что я пользуюсь тишиной и уединением. Сажусь на каменные ступени. Облокачиваюсь на колени и вскидываю лицо к небу. Сглатываю. Но ком в горле не проходит. Опять улетаю мыслями к Ведьме.
Раньше бы закинул ее на плечо и увез, на хрен, куда глаза глядят. Сейчас все иначе. Не могу так. Хочу, чтобы она увидела, узнала, что я больше не тот. Изменился. Характер не сахар, конечно, но с этим уже ничего не поделать.
— Так и заболеть можно, Илай Дамирович, — воркует наша Лисичка, стуча каблуками в мою сторону.
Усмехаюсь устало. Капли редко капают с длинной челки, когда я качаю головой.
Боковым зрением вижу, как Лиза садится рядом, поправляет белый халат. Сверху на колени кладет папки. Вечно носится с ними.
Прикладывает теплую ладонь тыльной стороной к моему плечу.
— У-у-у, да ты, товарищ, точно метишь прямо на больничную койку. Что? Сердце твое так и страдает?
Надавливаю пальцами на веки и тихо выдыхаю.
— А говорила: не экстрасенс.
— Ну от тебя уже все пацаны шарахаются, не ел сегодня ни разу, а теперь вот сидишь, легкие проветриваешь после контрастного душа в одежде. Видно же, что у тебя что-то болит.
— Пиздец как болит, Лиз, — выходит сдавленно, и я прочищаю горло.
— Пошли в кабинет. Высушу тебя, а заодно и выслушаю.
— Не хочу никуда идти.
Потираю ладони друг о друга.
Ее теплая рука ложится на мое плечо, чуть сжимает, по-женски мягко.
— Серьезное
