Я не должна этого говорить, не сейчас, но я хочу дать ей шанс на свет в конце тоннеля.
— Они меняли партнера.
Немая пауза в трубке.
— И у них получалось?
— Да. — И тут же спешу добавить: — Лена, но это не гарантия.
— Но шанс?
— Да.
Она снова начинает горько плакать.
— Господи, прости меня! За что ты так со мной!
Я разговариваю с Леной, слушаю ее и говорю то, что могу, что имею право сказать в рамках отношений доктор-пациент.
После разговора иду на улицу, к своей машине.
Сил нет, я едва ли переставлю ноги.
— Надя! Я жду тебя! — как черт из табакерки появляется Миша.
Я лишь отшатываюсь от него и иду к своей машине.
Руки у меня дрожат, по щекам текут слезы.
Я бы хотела помочь всем им — женщинам, которые больше всего на свете хотят познать радость материнства, а не боль и ужас потери, но у меня нет такого ресурса.
Я вставляю ключ в гнездо зажигания и пытаюсь завести машину.
Она не поддается и так и остается стоять мертвым камнем посреди парковки.
С громким воем я замахиваюсь и бью по рулю.
Один раз, еще и еще.
Я вымещаю злость на старой, ни в чем не повинной машине и топлю ее в своих слезах.
Силы иссякают очень быстро, и я стекаю на руль, продолжая умывается слезами и понимая, что домой просто не доберусь.
Я даже не сразу реагирую, когда водительская дверь открывается.
Идар садится около меня на корточки, а я стираю с лица ручьи слез, чтобы навести фокус.
На лице моего мужа сожаление, печаль и жалость.
Он протягивает руки и говорит мягко:
— Или ко мне, малышка.
И я иду к нему, даже не давая себе шанса на сомнение.
Идар вытаскивает меня из машины и ставит на ноги, прижимает к себе так сильно, что, кажется, даже поднимает от земли.
Он закутывает меня в теплый кокон из объятий, позволяя почувствовать, что он со мной.
Гладит меня по голове, запутываясь пальцами в моих волосах, ни слова не говорит о том, что я рыдаю буквально в его пиджак, наверняка пачкая его поплывшей косметикой.
И в этот печальный, в какой-то мере безысходный миг я понимаю, что не одна. Больше нет.
Когда я более-менее успокаиваюсь, Идар заглядывает мне в лицо.
Сострадание в его взгляде кажется искренним, и я сдаюсь.
— Тяжелый день? — спрашивает понимающе.
— Ты себе даже не представляешь, насколько, — шепчу опухшими губами, на которые Идар тут же опускает взгляд.
— Еще как представляю, Надя… — снова объятия, поцелуй в волосы и запах, который слишком быстро стал близким.
Глава 34
Идар
Вид плачущей Нади, надо сказать, окончательно выбил почву у меня из-под ног.
Я никогда не видел ее настолько хрупкой и беззащитной.
Как-то всегда от нее исходила сила. Женская, да, но она была ощутимой. Играть в какие-то игры с Надей даже не возникало мыслей, потому что с самого начала я был уверен, что за такое она просто прибьет меня на месте.
Как именно? О, она найдет способы.
Вид Нади, которая не знает, что ей делать, рвет в клочья мою душу.
Я бы хотел забрать ее тревоги, хоть немного облегчить жизнь, но я, увы, уже облажался в вопросе помощи ее брату.
Почему-то я считал, что Васнецов заинтересуется, что у меня найдутся слова для того, чтобы уговорить его. Но доктор оказался непробиваемым и даже на жалость его вывести не вышло.
А это значит, что впереди будет непростой и небыстрый путь, который приведет к потере времени и прогресса.
Сейчас я смотрю на Надю и думаю: может, выкрасть этого мужика?
Как в фильмах: подготовить подвал в качестве операционной и привезти его туда, угрожая скорой расправой.
И да, присесть потом придется, но что, если…
«Идар, это вообще финиш. Так ты не поможешь, а только усугубишь проблему», — внутренний голос тормозит меня, ища адекватные аргументы.
И я все понимаю.
А потом смотрю на Надю, которая сжалась в комок и воет тихонько, надеясь, что я не слышу ее.
Думаю о пацане, у которого вся жизнь впереди, но он беспомощен, потому что даже такой базовый минимум, как поход в туалет, для него целое событие.
Заезжаю на территорию дома и паркуюсь. Ворота закрываются за нами тихо, едва слышно, отрезая от мира, где большие проблемы хавают нас на завтрак, обед и ужин.
Надя поднимает на меня красные глаза, и я, уже не приглашая ее, просто тяну к себе, прижимаю крепко.
В моих руках она очень уязвимая, маленькая, и это заставляет мои мужские инстинкты захотеть превратиться в аборигена, схватить факел и бежать убивать того, кто стал причиной ее слез.
— Идем в дом, Надь? — зову тихо.
Она кивает, и я помогаю ей выйти, беру за руку и провожаю в дом.
Лейла должна вернуться на днях, а Назар обычно в это время у себя в комнате.
Завожу Надю на кухню и сажаю на стул, стягиваю с ее плеч куртку, сумку отношу в коридор.
В холодильнике остался вчерашний ужин. Достаю его и разогреваю, пока Надя снова плачет, тая, будто Снегурочка в тепле дома.
Черт, что могло произойти, чтобы она довела себя до такого состояния?
Расставляю тарелки и сажусь не на свое привычное место напротив, а рядом с ней. Достаю стопки, разливаю коньяк.
— Я не пью, — она поднимает на меня заплаканные глаза в обрамлении мокрых ресниц.
— Аллергия?
— Нет, просто… — мнется, будто виновата передо мной. — Я не привыкла. Не умею.
— Сейчас нужно, Надя. Я не прошу тебя напиваться, всего пара стопок.
— А если?..
— Ты дома, и тут с тобой ничего не случится, — произношу со всей серьезностью.
Не чокаясь, выпиваем. Надя кривится, состроив до ужаса смешную рожицу.
— Закусывай, — накалываю на вилку кусок мяса и заставляю съесть.
Едим, еще пьем.
Надя шмыгает носом, но хотя бы плакать перестает.
Минута за минутой она прямо на глазах заметно расслабляется, и, как мне очень хочется думать, это потому что она чувствует себя тут в безопасности и знает, что может поделиться своими переживаниями.
— Расскажешь? — стараюсь говорить без давления.
— Это врачебное, — улыбается виновато.
— Думаешь, я не пойму?
— Не знаю, — шепчет.
— Я, может, и не разбираюсь в женском здоровье, Надя, но у меня есть сердце, и я правда постараюсь тебя понять.
Надя протяжно, тяжело вздыхает.
— У моей пациентки был выкидыш.
— Такое иногда случается, ведь так?
— Да, но… это четвертый выкидыш.
Не сдержавшись, присвистываю.
— Я не могу, — снова плачет. — Мне жаль ее, жаль всех женщин, которые очень хотят стать матерями.
Сжимаю ее руку, придвигаюсь ближе и кладу ее голову себе на грудь.
— Знаю, что не должна так реагировать, но я пока еще не научилась отстраняться от чужой боли. И в последнее время мне тяжело… так много всего навалилось, и я, кажется, не справляюсь.
Глажу ее по голове, чувствуя, как внутри теплеет оттого, что она доверилась мне.
— Я такая слабачка, — шепчет наконец.
— Ты не слабачка, Надя. И близко нет. Ты сильная, волевая, упрямая, — улыбаюсь. — А еще очень красивая. Немного людей справились бы с тем, что на тебя навалилось. Не вывозить это нормально. Плакать тоже, ведь ты не робот, а живой человек. Тонко чувствующий, сопереживающий, добрый.
Надя медленно отстраняется и садится ровнее, глядя на меня.
— Мне столько комплиментов за один раз никогда не говорили.
— Выходит, ты общалась с откровенными мудаками, Надюш, — озорно улыбаюсь ей, радуясь, что она успокоилась.
— Показушник, — шепчет тихо, но губы трогает робкая улыбка.
Надия замирает так близко ко мне.
Ее глаза немного осоловелые, и вся она становится податливой, будто сбросила свою броню хотя бы на этот вечер.
Лицо заплаканное, ресницы мокрые, нос и губы красные.
Мне хочется зацеловать их, чтобы она больше не вспоминала о причинах своих слез, пусть и на несколько минут.
Это будет сейчас неуместным? Целовать немного пьяненькую, но такую мягкую, открывшуюся мне девушку? Будет ли считаться, что я воспользовался ситуацией?
