кивнул начальнику заставы.
— Доброе утро. На, держи, — он протянул Кочину документы.
— Может, возьмешь солдат, Борис?
— Нет. Розыск — дело индивидуальное. — Он махнул рукой. — Пошел.
— Думаешь найти бандитов?
Кочин смотрел вслед Тамбовцеву. Смотрел долго, пока тот не скрылся за деревьями.
* * *
Лес был действительно гиблым. Мрачный, глухой. Солнце почти не пробивалось сквозь густые кроны деревьев, свет задерживался где-то наверху, а внизу были постоянные сумерки.
Тамбовцев, ступая мягко и пружинисто, передвигался почти бесшумно, внимательно разглядывая землю, деревья, кустарник. Вот желто блеснул автоматный патрон, а рядом след от сапога. Глубокий след, видимо, тащил человек что-то тяжелое. Еще один след и еще. Вон бинт в крови, свежий совсем. На траве капли крови. Дальше, дальше по следу.
Дерн вырублен. Под ним земля свежая. Это могила. После стычки с пограничниками, о которой говорил Кочин, бандиты унесли своих убитых. Значит, здесь их последнее пристанище.
Тамбовцев искал следы.
Вот уже и солнце начало склоняться к верхушкам деревьев, а он все еще кружил в чаще, по маршруту, понятному только ему одному.
* * *
Комната Анны Кучеры была просторной и чистой. Стол покрыт домотканой скатертью с веселыми петухами, на окнах стояли в глиняных горшках букеты полевых цветов.
Младший лейтенант Сергеев, в тесноватом пиджаке, в широких брюках, разглядывал полку с книгами. На ней стояли учебники, книги на польском, белорусском, старые издания Толстого и Некрасова.
Вошла Анна, неся миску с дымящейся картошкой.
— С книгами у нас трудно, — сказала она. — Я уже в роно написала, нужно больше книг на русском языке, особенно советских писателей. А там мне отвечают — ждите. А сколько ждать можно? Скоро учебный год начнем.
— Война, — односложно ответил Сергеев.
Ему очень хотелось помочь этой красивой женщине.
— У меня тут тоже кое-что есть. — Сергеев полез в саквояж, с которым, видимо, раньше ходил по деревням умелый коммивояжер или сельский фельдшер, и вытащил две банки консервов.
— Роскошь-то какая, — сказала Анна, разглядывая пестрые наклейки.
— «Второй фронт», — ухмыльнулся Сергеев, — помощь союзников.
Они сидели за столом. Картошка и колбаса лежали в тарелках с синеватыми цветами. И все это — тарелки, вилки и ножи — смущало Сергеева, отвыкшего за годы войны от подобной сервировки.
В дверь постучали.
— Войдите, — сказала Анна.
Вошел плотный усатый человек лет пятидесяти. Одет он был в полосатый пиджак, под которым виднелась сорочка, и латаные немецкие брюки, заправленные в желтые краги.
— Я до вас, панна Анна.
— Это вот наш староста, — пояснила хозяйка. — Ковальский.
— Я, дорогой пан товарищ, пока власть в деревне представляю, — сказал Ковальский, внимательно и цепко разглядывая Сергеева. — Так что документы пожалуйте.
Ковальский расстегнул пиджак, и Сергеев увидел широкий ремень и кобуру.
— Я из районного отделения народного образования. Инспектор Ляцкевич Антон Станиславович. Приехал школу перед началом года проверить, — Сергеев протянул документы.
— Хорошее дело, доброе, пан товарищ, — Ковальский взял паспорт, командировку. — Значит, в пограничной стражнице отметились?
— Конечно.
— Добре. — Ковальский вернул документы, покосился на стол.
— А вы садитесь с нами, пан Ковальский, — предложила учительница.
— Це добро, дзенькую бардзо. — Ковальский сел, взял нож и отрезал здоровенный кусок консервированной колбасы.
Ярош шел по улицам польского пограничного городка. Маленький был городок, зеленый, двухэтажный. Его можно скорее назвать местечком. День сегодня был базарный, поэтому скрипели по улицам колеса телег. Везли крестьяне на рынок немудреную снедь. Военных в городе много было. Русских и поляков.
Ярош вышел на площадь. Над зданием повятского старостата висел красно-белый польский флаг. У костела толпились, ожидая службу, одетые в праздничные темные костюмы люди. Ярош прошел мимо длинной коновязи, рядом с которой вместе с лошадьми приткнулись два военных «студебеккера», и свернул на узкую улочку. На одном из домов висела жестяная вывеска — огромная кружка пива с белой, кокетливо сбитой чуть вбок шапкой пены. И надпись: «Ресторан Краковское пиво». Ярош толкнул дверь и вошел в чистенький, отделанный светлыми досками зал.
На стенах плотно, одна к другой, висели акварели с видами Кракова. За стойкой парил огромный усатый мужчина. Увидев Яроша, он приветливо закивал ему.
— Как торговля, пан Анджей? — Ярош подошел к стойке и облокотился на нее.
— Сегодня все должно быть хорошо — базарный день. Как всегда?
— Да, — Ярош кивнул.
Хозяин налил рюмку бимбера, наполнил пивом две высокие кружки. Беря деньги, он наклонился, словно случайно, и прошептал:
— Пришли двое из лесу, просили показать тебя.
— Где они?
— Ждут сигнала.
— Ну что ж, знакомь.
Ярош выпил водку, взял пиво и пошел к свободному столику.
Хозяин, подождав, пока он сядет, достал из-под стойки пластинку, положил ее на патефонный круг, опустил мембрану. Зал наполнили звуки грустного танго.
Ярош спокойно пил пиво.
Двое подошли к стойке.
— Ну? — тихо спросил один.
Хозяин глазами указал на Яроша. Он пил пиво и слушал довоенное танго.
* * *
Младший лейтенант Сергеев проснулся. Он так и не понял, что его разбудило. В классе, где он спал, было темно, только квадрат окна синел в темноте.
Сергеев прислушался. Тихо. Ветер раскачивал ветви деревьев, и они шуршали за окном.
Но не это разбудило Сергеева. Он сел и начал зашнуровывать ботинки. И тут он услышал шепот, похожий на шорох. Говорили за стеной.
Сергеев достал пистолет, спустил предохранитель и подошел к двери класса, что вела в комнату Анны, нажал. Дверь была заперта. Тогда он осторожно, стараясь не шуметь, открыл окно и вылез на улицу.
Огляделся. Никого.
Сергеев сделал первый шаг к крыльцу.
Из кустов двое в приплюснутых «полювках» наблюдали за ним. Сквозь завешенное окно комнаты Анны пробивалась тонкая полоска света. Сергеев припал лицом к стеклу, стараясь рассмотреть комнату. В узкую щель он увидел широкую спину, обтянутую зеленоватым сукном френча.
Младший лейтенант слишком поздно почувствовал опасность…
На крыльцо вышел человек.
— В чем дело, Поль?
— Убрали чекиста.
— Оттащите его подальше. Лучше к дому Ковальского.
* * *
Ковальский чистил наган. Масленые пальцы блестели в свете свечи.
Свеча была добрая, из костела, толстая, крашенная золотыми полосками. Она горела ярко, чуть потрескивая.
Распахнулась дверь, и свет свечи забился, заплясал на сквозняке. В комнату вошли двое. Зеленые френчи, «полювки», высокие сапоги с твердыми, негнущимися голенищами, автоматы «стен».
Ковальский замер, с ужасом глядя на белых орлов, увенчанных короной, на конфедератках вошедших.
— Ну, — сказал человек с погонами поручика, — здравствуй, пан войт.
Ковальский попытался что-то сказать, но ужас сделал его язык непослушным. Он что-то замычал, глядя на стволы автоматов, на красивое лицо поручика, подергивающееся нервным тиком.
— Я-а-а… — попробовал выдавить он из горла, — па-ан…
Поручик подошел, выбил из-под него
