— И что ему снится? — спросила Токасия, наливая себе еще набиза.
— Тьма, — сказал Ахмаль и протянул руки к жаровне, пытаясь согреть ладони. — Ему снится, что вокруг него тьма, она зовет его и пытается затянуть, тащит его, как шакал, вцепившийся в ногу добыче. И он ее боится.
— Он прямо так и говорил? — удивленно спросила Токасия.
Ахмаль пожал плечами:
— Мишра говорил с Хаджаром. Хаджар говорил со мной. Я говорю с тобой. Все говорят друг с другом, что-то добавляется, что-то забывается. Может быть, тебе самой следует у него спросить. Скорее всего он не сказал прямо: «Знаешь, Хаджар, мне снится тьма и я ее боюсь». Однако Мишра ночует в лагере землекопов, и все знают, что иногда он просыпается среди ночи и кричит, будто отбивается от каких-то врагов, которых никто, кроме него, не видит.
Токасия немного помолчала. Она не могла сказать, случалось ли это с Мишрой до Койлоса, когда Мишра и Урза жили вместе. Урза никогда ни о чем подобном не говорил. Впрочем, Урза и о своих снах ей не рассказывал, даже если они ему снились.
— Ты знаешь, что каждый из них унес кое-что из Койлоса? — осведомилась Токасия.
— Силовые камни, — ответил Ахмаль. — Они похожи на те, которые, как ты говоришь, питают машины Древних. У каждого из молодых господ есть по одному. И каждый из них все время держит камень при себе.
— Могут ли камни быть причиной всего этого? — спросила землекопа Токасия. — Может ли их энергия заставлять братьев так себя вести?
Ахмаль пожал плечами, и Токасия продолжила:
— Ты знаешь, на что способны эти камни?
— Мишра не рассказывал мне, что было в Койлосе, — решительно ответил Ахмаль. — Может быть, Хаджару, но…
Некоторое время в темноте был слышен лишь треск горящих угольев.
— Камень Урзы делает машины мощнее, — нарушила тишину ученая. — Поэтому он называет его Камень Силы. Камень Мишры, по всей видимости, обладает противоположным свойством. Урза назвал его Камнем Слабости.
Ахмаль фыркнул:
— Может быть, младшему обидно, что у него более слабый камень.
— Так и есть, — сказала Токасия. — Поэтому Урза и повторяет эти названия Мишре в лицо.
— А как их называет Мишра? — спросил Ахмаль. Токасия на мгновение задумалась.
— Я ни разу не слышала, чтобы он говорил о них как о самостоятельных предметах. Один камень — «его», Мишры, а другой камень — тоже «его», Урзы.
— Это похоже на правду, — заметил Ахмаль. — Старший брат всегда имел склонность называть вещи и определять их. Думаю, он таким образом как бы присваивает их, делает их своей собственностью.
Токасия вздохнула.
— Сколько лет они живут с нами, — сказала она, — а остались такой же загадкой, как и энергия внутри силовых кристаллов. Как траны.
— Что до транов, Древних, то мы с тобой в конечном счете поймем, кто они и что они, — сказал Ахмаль. — У них хватает здравого смысла оставаться мертвыми. Вот живые — те не перестают меняться. Коня на скаку оседлать труднее.
— Это у фалладжи такая поговорка? — Токасия подняла свою чашу.
— Не знаю, как у фалладжи, а у землекопов — точно, — сказал Ахмаль, поднимая в ответ свою. — Особенно вот у этого старого землекопа.
Заговорили о другом — о пласте твердого песчаника, на который натолкнулись во втором раскопе, о том, когда Блаю понадобятся дополнительные охранники и сколько он за них запросит с Токасии. Наконец Ахмаль попрощался и покинул палатку. Ночь была приятной, и Токасия знала, что, может быть, так и заснет прямо в походном кресле, укутавшись в мягкую шкуру из гномьей страны Сардии.
Ахмаль медленно шел через лагерь. Костры и светильники были погашены. Темно было даже в комнатах Урзы, где обычно до самой поздней ночи горел свет.
Старый землекоп стоял в центре лагеря и смотрел на звезды. Луна еще не взошла, и над головой фалладжи сияло усыпанное звездами небо. Ахмаль попробовал представить себе, может ли небо в далеких прибрежных городах быть таким красивым, и решил, что нет. Там ночь напролет жгут костры, сквозь их дым ничего не видно. Это у городских так принято.
Вдруг слева от него что-то зашевелилось, раздался скрип сандалий по песку. Ахмаль медленно повернулся на звук: не опуская головы, он пристально разглядывал тени. Безлунная ночь была темной, но для острых глаз фалладжи темнота была не помеха.
У стены одного из ученических бараков раздался шорох, а затем тихое, приглушенное покашливание.
— Кто идет? — крикнул Ахмаль, глядя на тень. — Покажись, или я подниму весь лагерь!
Навстречу землекопу вышел худой, жилистый человек, одетый в темную льняную рубаху. Ахмаль сразу узнал Хаджара, своего старшего помощника. Молодой фалладжи виновато улыбнулся. У него было узкое лицо с крупным, полным зубов ртом.
— Такая прекрасная ночь, а я не могу уснуть, — сказал он. — Я подумал, а не пойти ли прогуляться.
Ахмаль улыбнулся.
— Да, ночь хоть куда, я и сам решил прогуляться, — сказал он. — Но уже поздно, так что давай-ка вместе прогуляемся обратно. — Старый землекоп собрался уходить, но Хаджар не сдвинулся с места. — Ты идешь? — спросил Ахмаль и улыбнулся. — Или ты не один? — Обращаясь к тени, появившейся у Хаджара за спиной, он произнес: — Эй, ты, а ну-ка покажись.
Ахмаль ожидал увидеть одну из благородных учениц, порученных заботам Токасии. К подобным вещам относились с неодобрением, но тем не менее они были обычным делом. Ахмаль еще не забыл свою юность и наизусть помнил все оправдания, которые юные особы придумывали в таких случаях. Кончалось все обычно нравоучительной беседой с пристрастием и просьбой к Токасии не спускать глаз с аргивской девушки.
Поэтому Ахмаль весьма удивился, когда вышедшая из тени фигура оказалась не будущей светской дамой, а широкоплечим великаном Мишрой. Ахмаль почуял неладное и произнес:
— Добрый вечер, молодой господин. Ты тоже решил прогуляться?
Мишра улыбнулся, и даже при неверном свете звезд Ахмаль разглядел, что это была натянутая, неестественная улыбка.
— Мне нужно забрать кое-что из комнат Урзы — из моих старых комнат, — сказал он. — Я попросил Хаджара помочь мне.
— Я вижу, — осторожно подбирая слова, продолжил Ахмаль, — все настолько важно, что тебе необходимо забрать это кое-что прямо сейчас, глубокой ночью, когда спит даже твой брат?
— Так и есть, — сказал Мишра и замолчал, словно взвешивая сказанные им слова. Затем он, видимо решив, что получилось не так уж и плохо, выпрямил спину и повторил: — Так и есть. Кое-что важное. Ты что, не веришь мне?
Ахмаль подошел к парочке поближе. Он ясно чувствовал исходящий от молодых людей запах вина. От них пахло даже сильнее, чем от него самого.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
