тяжелый горловой рык. У обычного обывателя от такого звука штаны намокают мгновенно.
Фелиниды замерли. Инстинкты боролись с дисциплиной. Животное начало требовало рвать ящики, набивать желудки, пока не отняли. Солдатское начало, вбитое годами муштры и страха, требовало подчинения. М'рра положила ладонь на рукоять лазгана. Не достала, но намек поняли все.
Строй выровнялся. Мгновенно. Хаотичная толпа голодных мутантов превратилась в подразделение. Кривое, грязное, одетое в лохмотья, но подразделение.
Я взобрался на платформу. Железо под сапогами гудело. Сверху они казались еще более жалкими. Их униформа представляла собой лоскутное одеяло из украденного, найденного на трупах и самодельного тряпья. У кого-то вместо бушлата — кусок шинели, подвязанный проволокой. У кого-то на ногах — обмотки из мешковины, пропитанные грязью и кровью.
Они ждали.
— Вольно, — сказал я. Не громко. В этом каменном мешке эхо разносит даже шепот, если умеешь говорить правильно.
Уши фелинидов дернулись в мою сторону.
— Вы — мертвы, — я смотрел поверх их ушей. — Муниторум списал вас в утиль. Вы — мясо, которое должно сгнить здесь, чтобы сэкономить пару кредитов на патронах для расстрельной команды.
Тишина стала тяжелой. Слова падали в тишину, как пустые магазины.
— Вы выживали как крысы. Воровали, чтобы не сдохнуть с голоду. Дрались за объедки.
Я сделал паузу, позволяя словам впитаться. Кто-то в задних рядах глухо зарычал, но тут же умолк.
— Но крысы не держат оборону, — жестко отрезал я. — Крысы бегут, когда корабль тонет. А вы все еще здесь.
Я наклонился и положил ладонь на крышку ближайшего ящика. Холодный металл приятно холодил кожу. Замки были тугими, но поддались с сухим щелчком.
— Сегодня мы перестаем быть призраками. Сегодня мы перестаем быть падальщиками. С этого момента вы снова солдаты Империума. И вы будете выглядеть как солдаты.
Я рывком откинул крышку.
Внутри рядами лежали ботинки. Черная кожа, запах резины и заводской смазки. Этот аромат перебивал вонь траншеи лучше любого парфюма.
Новые стандартные пехотные ботинки. Усиленная подошва, прошитые швы, вставки из пластали. Сокровище, которое на черном рынке Каср-Тирока стоило бы жизни трех таких, как они.
По рядам прошел звук. В нем не слышалось ликования, только тяжелое, сорванное усилие. Единый, судорожный выдох сорока глоток. Словно кто-то ударил их под дых.
Один из бойцов в первом ряду — тот самый, с серыми пятнами на шкуре — всхлипнул. Звук был жалким, детским. Он пялился на обувь так, будто увидел живого Императора. Гниль. Окопная стопа. Он знал, что это такое — когда пальцы чернеют и отваливаются.
Я достал одну пару. Тяжелые, надежные. Поднял их высоко, чтобы видели все.
— Это инструмент, — я прибавил в голос металла. — Как лазган. Без ног вы не солдаты, а мишени. А мишени долго не живут.
М'рра подошла ближе, доставая блокнот. Она знала, что делать. Без лишних слов, без суеты.
— По одному, — скомандовал я, спрыгивая с платформы в грязь, держа ботинки в руках. — Подходите.
Строй качнулся, но не рассыпался. Дисциплина держалась на тонкой нити моего голоса и авторитета М'рры, но она держалась. Первый боец, хромая, вышел вперед.
Боец остановился в двух шагах от меня. Его звали Крат — имя значилось в списках, которые М'рра передала мне утром. Худой, с впалой грудью и шерстью цвета грязного пепла. Он дрожал, и дело было не только в пронизывающем ветре с пустошей. Страх исходил от него волнами. Для них офицер с чем-то в руках обычно означал расстрел или наказание.
— Снимай, — тихо приказал я, кивнув на его ноги.
Крат замешкался, переминаясь с ноги на ногу, но ослушаться не посмел. Он опустился прямо в холодную жижу, не обращая внимания на влагу, пропитывающую штаны. Когтистые пальцы неловко дергали узлы на грязных тряпках, заменявших ему обувь.
Слой за слоем на дно траншеи падали куски ветоши, пропитанные сукровицей и глиной. Когда он снял последний слой, М'рра рядом тихо зашипела сквозь зубы.
Зрелище было скверным. Кожа на ступнях приобрела синюшный оттенок, местами слезла, обнажая воспаленное мясо. Между пальцами виднелись язвы — верный признак траншейной стопы. Еще неделя в таком состоянии, и ампутация стала бы единственным выходом. Если бы у нас был хирург. А так — гангрена и яма с известью.
Я не отвернулся. Лицо осталось каменным. Видел и хуже.
— Держи, — я протянул ему банку с густой желтой мазью, которую выудил из медицинского комплекта в ящике. — Мажь. Гуще. Особенно между пальцами.
Крат замер, глядя на банку как на неразорвавшуюся гранату. В его короткой жизни комиссары обычно только нажимали на спуск.
— Выполнять, — я хлестнул голосом, как кнутом.
Он зачерпнул мазь и начал втирать в мясо. Морщился, но терпел. Я сунул ему носки. Стандартный гвардейский образец, усиленная подошва, кожа, способная выдержать кислотный дождь.
— Примерь.
Он натянул носки, осторожно всунул ноги в жесткие голенища. Зашнуровал. Встал.
Крат сделал пробный шаг. Он перенес вес тела, ожидая привычной боли от камней и холода, но ничего не почувствовал. Только жесткую фиксацию голеностопа и сухое тепло.
— Жмёт? — спросил я, присев на корточки, чтобы проверить носок ботинка. Нажал большим пальцем. — Пальцы упираются?
— Н-нет… — голос его сорвался на хрип. — Идеально, командир.
— Хорошо. Следующий.
М'рра сделала пометку в блокноте. Её желтые глаза неотрывно следили за моими руками. Она запоминала каждое движение.
Очередь двигалась медленно. Я не просто кидал им обувь, как кости собакам. Я подбирал. Одному пришлось дать на размер больше из-за опухоли. Другому — затянуть шнуровку туже, потому что голень была слишком тонкой.
Гной, старые шрамы, грибок — траншея жрала их заживо. Я раздавал мазь и ботинки, пока перчатки не стали скользкими от сукровицы.
— Размер сорок три. Широкая стопа, — констатировал я, осматривая лапу крупного бойца с рваным ухом. — Держи эти. Разносишь за два дня.
Боец кивнул, вцепившись в ботинки мертвой хваткой.
В середине строя стоял совсем молодой парень. Шерсть у него была пятнистая, глаза огромные, полные влаги. Он трясся крупной дрожью. Когда подошла его очередь, он едва смог развязать свои обмотки.
Я молча помог ему. Протянул сапоги. Он надел их, встал и замер.
Парень затрясся. Из горла вырвался какой-то скулеж, по морде потекли слезы. Зрелище было паршивое. Первый раз, когда кто-то позаботился о том, чтобы он не сгнил заживо.
Строй притих. Тишина стала вязкой, тяжелой. Бойцы смотрели на плачущего товарища, потом на меня. В их глазах читалось непонимание. Жестокость они понимали. Равнодушие — тоже. Забота была для них чужеродным понятием, пугающим…
Я шагнул к парню. Он инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая удара за проявление слабости.
Моя ладонь
