решаю, что расскажу ей все, что она захочет узнать, когда бы она этого ни захотела.
Я не могу себе представить, чтобы здесь говорили слишком много правды, особенно Эрли, и она заслуживает того, чтобы узнать все, что можно знать об этом мире, даже если это в основном ужасы. С другой стороны, если она здесь, в Атлантаре, и не раз испытывала на себе то, что, как я слышал, эти ублюдки делали с ней, я полагаю, что, какими бы историями я ни поделился, они ее не слишком шокируют.
— Я работал на монстров. Людей, которые прятались за своими привилегиями и злоупотребляли своей властью. Я взорвал их корабль, чтобы защитить от них мир, — отвечаю я, и она отводит взгляд, обдумывая все это.
— Ты тоже должен был умереть? — спрашивает она, и ее тихий голос теперь полон беспокойства, когда она смотрит на меня.
— Да, — отвечаю я, не желая лгать ей. В то время я не видел другого выхода. Я не хотел другого выхода.
— Ты часто убивал людей? — спрашивает она, не моргнув глазом. Если она и напугана, то никак этого не показывает. Я немного застигнут врасплох, потому что я и не предполагал, что все пойдет именно так. Но опять же, она не такая, как все.
Я думал, она, по крайней мере, подумает о своей безопасности, учитывая ее близость к убийце, или, по крайней мере, спросит, зачем мне вообще понадобилось взрывать целый корабль, полный людей. Выражение раскаяния на ее лице показывает мне, что она больше обеспокоена тем, как я отношусь к тому, что я убийца, чем тем фактом, что люди погибли.
Что с ней случилось такого жестокого, что она так плохо воспринимает упоминание о смерти?
Она уже говорила, что мать называла ее Эрли в прошлом.
Я делаю мысленную пометку спросить ее об этом позже.
Сейчас неподходящее время.
— Да, — отвечаю я. Мои глаза всматриваются в ее затененные черты, ища признаки того, что ей может быть не по себе или, по крайней мере, она немного боится меня, но она ничем этого не выдает. Во всяком случае, она кажется более непринужденной.
— Я не верю, что ты плохой, — решительно произносит она, и мои губы дергаются, угрожая расплыться в улыбке. Я сдерживаю улыбку, не желая, чтобы она подумала, что я насмехаюсь над ней.
— О, да, почему это не так? — я вызывающе приподнимаю бровь. Я не уверен, что она нашла во мне такого, чего не могу найти я, но она явно недостаточно усердно ищет.
— Потому что это не так. Ты мог причинить мне боль, но не сделал этого.
— Пока что, — возражаю я.
— Ты этого не сделаешь, — огрызается она в ответ. Это приказ. — Ты не такой, как они.
Я знаю, что под “ними” она имеет в виду тех ублюдков, которые причинили ей боль той ночью.
Мои челюсти сжимаются, и неконтролируемая ярость начинает закипать в груди, разливаясь по всему телу, когда я вспоминаю ее крики, когда они пытали и насиловали ее, эхом отдаваясь в моей голове.
Они пожалеют, что когда-либо прикоснулись к ней. Я молча даю себе клятву, что оторву их гребаные руки зубами и скормлю их акулам, как только она меня отпустит.
— Вот тут-то ты и ошибаешься, Эрли. Я такой же, как они. Вопрос в том, беспокоит ли это тебя?
Хотя я, может быть, и не так бессердечен по отношению к больным и извращенным поступкам, которые я совершал в своей жизни, я все равно виновен в них.
Когда она не отвечает, я решаю, что настала моя очередь задавать вопросы. Прячу свой гнев где-то в глубине души.
— Ты знаешь, где находишься? Это место. Знаешь ли, почему ты здесь? — она прикусывает нижнюю губу, не отвечая и уставившись в темноту позади меня.
— Те люди сказали, что это Атлантара — что-то в этом роде, но нет, я не знаю, что это значит, — говорит она, не встречаясь со мной взглядом.
— Все верно. Атлантара. Место, где живет дьявол. Это дворец из кожи и костей, построенный на крови таких людей, как мы с тобой, — ее взгляд устремляется на меня, и на ее миловидных чертах появляется замешательство.
— Отец говорит, что дьявола не существует.
Отец?
— Кто твой отец?
Я едва не срываюсь на нее. Мои мысли проносятся со скоростью миллион миль в минуту, но я больше ничего не говорю.
Ожидаю.
Сожаление застилает уголки ее глаз, и если бы я не знал ее лучше, то сказал бы, что упоминание о нем вообще было ошибкой.
Между нами проходит долгое мгновение, пока она продолжает вглядываться в темноту, погруженная в свои мысли.
— Отец Гримсби. На самом деле он мне не отец. Он священник.
Мой разум кричит, мое сердце на грани гребаного разрыва, пока я собираю все силы, чтобы она не увидела моего внутреннего смятения.
Гребаный священник.
Церковь.
Я хочу умолять ее отпустить меня прямо сейчас, но я помню ее нежелание выслушать меня в последний раз, когда я умолял ее освободить меня. В результате в последующие недели она вообще не обращала на меня внимания. Я знал, что она навещала меня, по бутылочкам с водой и моллюскам, которые она оставляла для меня, не говоря уже о том, что она всегда заботилась о месте, в котором я находился. Не могу сказать, что я на седьмом небе от счастья, что она так поступает.
Тем не менее, она только сейчас начала доверять мне настолько, что заговорила со мной, и я не хочу все испортить. Я не знаю, что бы я делал, если бы мне снова пришлось весь гребаный день пялиться в холодную каменную стену. Запертому в своей голове, полностью осознавать, где я нахожусь, кто меня окружает и насколько я абсолютно бесполезен, не в состоянии ни черта со всем этим поделать.
— Придет время, когда тебе придется отпустить меня, Эрли, — говорю я, и ее хватка на моих руках становится крепче.
Она боится, но не меня.
За меня.
Все, что я подозревал о том, почему она приковала меня здесь, оказалось правдой. Она боится, что потеряет меня.
Она не потеряет.
Возможно, мы знаем друг друга совсем недавно, и обстоятельства даже отдаленно не напоминают романтические или обычные, но у нас не совсем нормальная жизнь. Время либо всегда незначительно, либо это единственное, что имеет значение, и я хотел бы заверить ее, что у нас есть все время мира.
Правда в том, что я не уверен, что нас ждет завтра. К
