Читаем без скачивания Неправильный Дойл - Роберт Джирарди

– На подержи. – Тоби протянул большой револьвер Дойлу, тот взял и чуть не выронил его.

– Сколько эта штука весит? – спросил Дойл.

– Четыре с половиной фунта, – усмехнулся Тоби. – Самая тяжелая из пушек сорок четвертого калибра. Сделаешь «бум» – пробьешь большую дыру.

Капитан Пит забрал револьвер у Дойла, направил дуло в пол, взвел курок, и барабан повернулся с мягким щелчком. Он прижал барабан к уху и повторил все снова.

– Звучит неплохо.

– Какой порох ты используешь? – спросил Тоби.

– FFV6, – ответил капитан Пит. – Как написано в книге. Единственный бездымный.

– Бездымный? – переспросил Тоби.

– Точно. Я старею. Дым заставляет меня кашлять. Хотя даже от бездымного много дыма.

Тоби кивнул.

– А какой заряд?

– Шестнадцать граммов.

С этого момента разговор перешел на загадочный жаргон коллекционеров огнестрельного оружия. Дойл сначала прислушивался к терминам – «система нарезов», «траектория пули», «перекрестный огонь», – потом ему надоело, и он выглянул на улицу, где ветер шелестел поднимавшимися волнами рогоза. Дождь утих, осталась лишь мелкая морось. Небо было совсем черным, ни звезд, ни луны. В темноте, за болотами и дюнами, океан нашептывал ночи свои секреты. На другом конце променада двойные двери «La Bodega del Mar» вдруг распахнулись, и в морось вышли двое, одетые в черное.

В этот момент капитан Пит заряжал на стойке револьвер. Он вынул медные капсюли из коробочки и надел их на бранд-трубки. Потом взял пороховницу, насыпал порох, вставил пыжи, прижал пули, затем осторожно положил заряженный и готовый к стрельбе револьвер на стойку.

– Во-первых, последний глоток виски, – сказал он. – Во-вторых, мы выходим и стреляем по рыбе. – И он нагнулся, чтобы достать вторую бутыль «Старого Оверхольта» из камеры для «Королевской синей колы».

– Я пас… – начал было Дойл, но остановился. В призрачном отражении старого зеркала он увидел двух мужчин, быстро идущих от ресторана к «Устричной хижине». Они ускорили шаг, потом внезапно остановились в нескольких футах от них, в темноте, сразу за навесом. Один из них вытащил из внутреннего кармана куртки что-то черное и блестящее.

– Ни с места, вы, долбаные клоуны, – сказал он с сильным акцентом, который показался Дойлу похожим на ирландский, но ирландский самой низкой пробы.

Дойл замер.

– Так, господа, положите руки на стойку, чтобы мы могли их видеть, – сказал другой мягким, немного уставшим голосом. – Пожалуйста, побыстрее. – Тоже ирландец, но явно более воспитанный.

Капитан Пит положил свои грубые руки на стойку, и Дойл увидел, как они дрожат на темном дереве. Лицо старика ничего не выражало. Тоби позеленел; его дыхание стало учащенным и прерывистым.

– Мне кажется, меня сейчас стошнит, – прошептал он.

– Заткнись, жирный, или я тебя пристрелю, – сказал грубый ирландец. – Так, кто из вас, жалких ублюдков, Дойл?

Дойл смотрел в зеркало, где отражались эти двое; у грубого ирландца был узкий, острый подбородок, круги под глазами и бледная, нездоровая кожа. Он держал в руке пистолет девятого калибра, наверное «глок», компактный и смертоносный.

– Давайте, джентльмены, будьте разумными, – сказал мягкий ирландец. – Мы не хотим убивать вас всех. Нам нужен только Дойл.

Капитан Пит напрягся, крошечные бусинки пота выступили у него на лбу. Тоби застонал от страха. Странно, но Дойл ничего не чувствовал. Виски испарилось из крови, уступив место адреналину. Опустив глаза, он увидел заряженный «уокер» – рукоять меньше чем в трех дюймах от его пальцев. Потом револьвер каким-то образом оказался у него в руке, он развернулся и одновременно взвел курок другой рукой так, словно делал это всю жизнь. Кольт подпрыгнул и выплюнул огонь. Выстрел прозвучал так громко, словно палили из артиллерийского орудия.

Грубый ирландец осел на мокрые доски прогулочной дорожки, проехался по ним несколько футов вниз и упал навзничь. Облако синего, словно из преисподней, дыма кружило в воздухе под дождем. Дойл быстро взвел курок и навел длинный ствол на второго.

– Ты тоже так хочешь? – спросил он стальным голосом, не похожим на собственный.

Вежливый ирландец молча стоял, широко открыв глаза.

– Что? – переспросил Дойл. – Я не слышу.

– Нет, – прохрипел тот. – Я пойду, ваша честь, если ваша честь позволит.

– Отлично, – сказал Дойл. – Подними руки и дуй отсюда побыстрее.

Мужчина поднял руки, медленно пятясь. Отойдя достаточно далеко, он развернулся и побежал. Когда его шаги затихли у пирса, напряжение спало. Капитан Пит присел, опираясь спиной на холодильную камеру и бормоча молитву. Тоби ударил по стойке кулаком.

– Проклятье! – закричал он. – Будь я проклят!

Дойл осторожно снял палец с курка и положил кольт на стойку бара. Его руки тряслись; волна тошноты поднялась от желудка к горлу.

– Этот парень, там… то есть… – прошептал он. – Иди посмотри.

Тоби вскочил и побежал туда, где, истекая кровью, согнувшись, лежал ирландец. Он толкнул его ногу носком ботинка, потом опустился рядом на колени.

– Ты достал его, это круто, – сказал он, быстро вставая. – Ты чертов Дикий Билл Хикок![58] Я думаю, этот ублюдок сдох!

12

Позже, после допроса под лампами в конторе констебля, показаний свидетелей и долгого ожидания, Дойла все еще мутило от мысли, что он, возможно, убил человека. Его сильно трясло, и он был слишком измотан, чтобы ехать домой. Как он мог сделать это?! Как он мог схватить револьвер и… он не мог закончить. Он не верил в оружие, он верил в мир, где отчеты о перестрелке не являются обыденностью. Он искренне желал, чтобы оружие было везде запрещено законом. Особенно сегодня. Особенно здесь, на Вассатиге. Было очевидно, что он стрелял в целях самообороны, даже констебль это признал. Но осознание случившегося не прекращало ужасать его, не могло вычеркнуть из памяти образ человека, лежащего там, неподвижного и бледного чья жизнь утекала вместе с кровью в темные доски променада.

Еще долго, почти до рассвета, Дойл сидел, дрожа и не двигаясь, за рулем «кадиллака», припаркованного в сумраке под ветвями магнолии, на стоянке за публичной библиотекой. Потом по радио он поймал местную религиозную станцию: «Вы спасены, братья? Аминь! Вы впустили Христа в ваши души? Аминь!» Дойл закрыл глаза и мысленно пожелал забыть ужасную стрельбу, и это желание перенесло его в более счастливые дни.

…Он выходит из-за стойки бара в зал «Короля Альфонсо» в какой-то сверкающий, благоуханный вечер, в разгар летнего сезона в Малаге. И вот он среди богатых жителей города. Они пьют, смеются, едят, пока он направляется от столика к столику, с заученной улыбкой, надетой на лицо, точно удобная маска. Он видит блеск тяжелых золотых украшений на загорелой коже; на гибком женском запястье неслышно тикают золотые часы стоимостью в его полугодовую зарплату; на нежное плечико изящно накинут шелковый шарф. В гладких черных волосах мужчин и женщин отражаются цветные огни лампочек, свисающих с решеток, увитых виноградом. Он – на сцене, он – внимательный ресторатор, – эту роль, жест за жестом, он выучил под терпеливой опекой Фло. За одним столиком он предлагает закуски, за другим настаивает на коктейле за счет заведения; рассказывает политический анекдот, легко лавирует между столиками, осмеливается высказать мнение о перспективах переговоров с басками по поводу прекращения огня, произнося все это с очаровательным кастильским акцентом.

Тем временем за запотевшим от пара окном кухни стоит Фло, царственная и восхитительно спокойная, в обычной белой униформе шеф-повара посреди лихорадочной беготни. Помощник обезумел, кондитер дрожит, официанты, стюард – они все словно заблудившиеся в лесу дети по сравнению с ней. Кажется, они вот-вот расплачутся. И вдруг, совершенно случайно, глаза Фло через стекло встречаются с глазами Дойла, и она улыбается ему, словно их связывает общая, только им известная тайна. Потом, складывая салфетки в четыре утра, они будут тихо перешептываться о прошедшем вечере и о незначительных делах, а когда уйдет последний официант, стоять у кассы, касаясь друг друга, и подытоживать выручку. На рассвете, прижавшись друг к другу, они медленно пойдут домой по пустынному paseo,[59] лягут в кровать и, слишком усталые для секса, обнявшись, уснут.

Часть 3

Дойл и Цирцея

Огастас Дойл был ленивым, беспечным человеком, у которого теперь не было иного занятия, чем спускать свои деньги в пивных за стаканом солодового джулепа, играя в покер и рассказывая чудовищно лживые истории о своих подвигах в известном походе армии генерала Скотта из Веракрус на холмы Монтесумы.[60] На самом деле в то время он был всего лишь рядовым поваром в квартирмейстерской службе сухопутных войск, неспешно двигаясь в тылу наступления в бряцающей, запряженной мулом телеге, набитой чугунными кастрюлями, мешками с бобами и бочками с мукой. Он стрелял в мексиканцев только пару раз, да и то с безопасного расстояния. И вот жаркой ночью 2 августа 1851 года он оказался в комнате отдыха для джентльменов в старой гостинице «Святой Хьюберт» на Чарльз-стрит в Новом Орлеане, в очень подозрительной компании и с последним серебряным долларом в кармане.