Читаем без скачивания Неправильный Дойл - Роберт Джирарди

Огастас поставил эту драгоценную монету на пару тузов и восьмерок и проиграл плантатору-креолу с полным ртом золотых зубов, острым языком и стрит-флэшем. Плантатор так небрежно добавил доллар Огастаса в растущую кучу бумажных десяток и золотых и серебряных монет, лежавших перед ним на войлочной скатерти, что Огастас решил продолжить играть против него, чего бы это ему ни стоило. В последующих партиях он поставил шесть пуговиц от своей рубашки, потом запонки, сделанные из довольно красивых пресноводных жемчужин, потом маленький пистолет с рукояткой черного дерева, который держал за голенищем сапога, а потом и сами сапоги. И все проиграл.

Правила гостиницы «Святой Хьюберт» не позволяли неприлично одетому джентльмену оставаться в комнате отдыха с другими джентльменами. У персонала не заняло много времени вышвырнуть Огастаса за дверь. Так он оказался на улице в одних чулках, в расстегнутой рубашке с болтающимися манжетами и побрел в замешательстве по Вье-Карре,[61] беспомощно глядя на окторонок[62] в желтых, украшенных оборками платьях и шляпах с перьями. Они разговаривали, курили тонкие сигаретки и презрительно смотрели на него с балконов старых французских домов.

За десять лет до этих печальных событий, покидая свою мать, братьев и сестру на острове Вассатиг, в Виргинии (его отец умер задолго до этого от цинги и пьянства), Огастас был совершенно уверен, что его юношеское честолюбие, поддерживаемое веселым нравом, поможет ему достичь цели путешествия и он вернется сюда с женой, которая будет настоящей католичкой. Такую женщину было невозможно найти на Вассатиге – кроме Дойлов, там не было католиков, – поэтому Огастас уехал с острова в поисках женщины той же веры, что и все поколения его семьи. Увы, приобретение жены любой конфессии, как отмечают многие невезучие молодые люди, требует прежде всего соответствующего состояния, а Огастас никогда не мог надолго удержать деньги в кармане. Сейчас же было хуже некуда: впервые с начала его разгульной, полной приключений жизни он оказался без единого пенни, то есть совершенно нищим. Ему было нечем поужинать, негде переночевать, а утром не брезжило никакой надежды на завтрак или работу.

Охваченный острым приступом ностальгии, Огастас подумывал о том, чтобы вернуться безнадежным холостяком домой, на убогий остров, и, как все его братья, заниматься ловлей и торговлей устрицами. То есть тем, что он ненавидел всей душой. И действительно, если бы ему хватило денег на койку в четвертом классе на «Балтиморском пакетботе», история скорее всего о нем бы умолчала. Но он был без гроша и бесцельно брел по городу, пока к полуночи, почти в отчаянии, не пришел к пристани на углу Декейтер и Урсилайн. Там в свете дюжины качающихся фонарей колесный пароход «Памперо» принимал на борт людей и припасы для «тайного вторжения» на Кубу.

Будучи завсегдатаем пивных Нового Орлеана, Огастас много слышал о предполагаемом «тайном вторжении», ведь для мужчин нет ничего более приятного, чем, поглощая любимую выпивку, обсуждать войны прошедшие и настоящие. Он знал, что кубинский повстанец, генерал Нарсисо Лопес, набирает из добровольцев экспедиционный корпус, чтобы избавить Кубу от испанской короны. Генерал Лопес намеревался высадить своих флибустьеров где-то в отдаленной лесистой части острова, быстро разгромить неподготовленные местные войска и после этого, при поддержке угнетенных кубинцев, которые толпами придут под его победное знамя, привести сильно укрепленную «армию освобождения» к Гаване. Все пьяницы Нового Орлеана были единодушны во мнении, что такая кампания, какой бы благородной, отважной и тайной она ни была, вряд ли окажется успешной.

Огастас добрых полчаса задумчиво стоял, прислонившись к стене хлопкового склада, прислушиваясь к царапанью крыс внутри и глядя на мускулистых негров из портовых кварталов, вкатывавших бочки и таскавших военное снаряжение по трапу в трюм судна. Его мысли были в полном беспорядке. Потом он увидел самого генерала Нарсисо Лопеса, появившегося на палубе в окружении нескольких старших офицеров. Все они дымили толстыми кубинскими сигарами. Генерал в одиночестве спустился на пристань, чтобы руководить работой или хотя бы сделать вид, что руководит, потому что негры не обращали особого внимания на его приказы. Тем не менее он являл собой великолепное зрелище в своем безупречном белом мундире и ярко-красном кушаке, обернутом вокруг талии. Единственным свидетельством его звания была одинокая золотая звезда, вплетенная в воротник кителя, а единственным оружием – подзорная труба в футляре из красной кожи на ремне, перекинутом через плечо. Это был человек неопределенного возраста, но явно старше шестидесяти, с волосами пепельно-серого цвета. Тем не менее он выглядел крепким и здоровым, полным сил и определенно заслуживал человеческой преданности.

В тот момент, когда генерал с достоинством военного отдавал приказы, которым никто не придавал значения, Огастас Дойл отважился на решительный поступок. Он закатал расстегнутые рукава, чтобы выглядеть как человек, только что оторвавшийся от важного дела, как можно лучше заправил рубашку без пуговиц, собрался с духом и зашагал прямо к генералу на пристань. Энергичный молодой офицер – американец с длинными соломенными волосами, в модном, сделанном на заказ, синем мундире – вытащил кольт и поспешил вниз по трапу, чтобы перехватить Огастаса, но тот остановился в нескольких шагах от генерала и уважительно поклонился ему. Генерал подал офицеру знак остановиться.

– Генерал Лопес, могу ли я иметь честь воспользоваться минутой вашего внимания? – спросил Огастас Дойл.

Генерал вежливо улыбнулся и кивнул.

– Сэр, я узнал, что вы ищете ветеранов последней войны с Мексикой, чтобы укрепить ваши отважные ряды. Я один из таких ветеранов и горячо желаю Кубе свободы от ее угнетателей, хотя, без сомнения, не так горячо, как вы, выходец из этой страны, который первым испытал гнет проклятых испанцев. Как бы то ни было, я охотно служил бы под вашим знаменем и мог бы быть вам полезен своим опытом, приобретенным в победоносной армии генерала Скотта. В качестве незначительного вознаграждения мне нужны лишь пара ботинок и пища один или два раза в день, даже если она будет состоять только из сухарей и синих бобов.

Попыхивая сигарой, генерал Лопес церемонно заложил руки за спину и осмотрел Дойла сверху вниз, задержав взгляд на ногах в одних чулках и рубашке без пуговиц.

– В каком чине вы были во время войны с Санта-Аной?[63] – спросил генерал, правда, сигара во рту и сильный акцент делали его речь малопонятной.

– Я был поваром, сэр, не буду врать, – поколебавшись, признался Огастас. – Но я повидал немало боев.

При этих словах генерал широко улыбнулся, показав ряд здоровых зубов. Он вынул сигару изо рта, сунул ее между губ Огастаса и по-отечески положил руку ему на плечо.

– Ты знаешь такого Наполеона, императора, а?

– Лично нет, сэр, – сказал Огастас, с радостью обнаружив, что сигара генерала, несомненно, превосходная.

– Император говорил, что армию ведет живот. Ты понял, что это значит?

Огастас не совсем понял, но ответил утвердительно.

– La liberation de Cuba,[64] – вдруг жестко сказал генерал, – тоже нуждается в поварах!

Он вытянулся в струнку и отдал честь. Огастас стал по стойке «смирно» в чулках и тоже отдал честь, а молодой офицер с кольтом – полковник Криттенден из Кентукки, как оказалось позже, – пристегнул револьвер, подошел, тепло пожал руку Огастасу и повел его на борт, где ему выдали старое мелкокалиберное ружье, синюю куртку из дешевой колючей шерсти, пару жестких походных сапог и недавно напечатанные облигации, которые можно было обменять на землю или четыре тысячи долларов наличными после взятия Гаваны. Вот таким образом Огастас Дойл попал на судно для вторжения на Кубу с Лопесом и другими авантюристами.

На следующее утро моряки с «Памперо» отдали пропитанные дегтем швартовы; их провожала восторженная толпа, в которой Огастас, как ему показалось, заметил несколько красавиц окторонок, которые во время его вчерашних скитаний хмурились, глядя на него с недосягаемой высоты. Теперь женщины бросали цветы на палубу, джентльмены в высоких цилиндрах выкрикивали воинственные лозунги, оркестр играл «Кубинскую польку», недавно сочиненную знаменитым Готшальком[65] специально для этого случая. Корабельные паровые котлы выдали необходимый в этой ситуации столб дыма, и «Памперо» направился вдаль по водам канала.

Стоя у перил кормы в кусачей синей рубахе и неудобных сапогах, Огастас смотрел, как исчезает за поворотом суетливый полумесяц города, слушал, как слабеет музыка на ветру. Он вдруг ощутил острый укол сожаления по поводу своего стремительного решения присоединиться к этой сумасшедшей вылазке на Кубу и сердцем чувствовал, что на этот раз приключения уведут его далеко от прежней счастливой и беззаботной жизни. У него никогда не возникало желания посмотреть другие части света, ему хватало Америки, но теперь было слишком поздно что-либо изменить. Ему было грустно: он не пошел знакомиться с товарищами, а следующие несколько часов стоял на корме, глядя, как мимо проплывают долины с плодородной землей, темные спины рабов на хлопковых полях, огромные, с белыми колоннами дома плантаторов, сияющие на солнце, как призрачные дворцы, пока уже в сумерках «Памперо» не выскользнул в Мексиканский залив, вспенивая и смешивая своими большими колесами бурую воду с солоноватой синей.