— это кошмар, от которого может и сердце остановиться. Об этом коллега Сергей предупреждает маму, кстати, как и о том, чтобы в зиму нас не возили.
— Не понял, что значит «не возили»? — удивляюсь я.
— Здесь нет смены времён года, — объясняет мне коллега. — Сказка же. Поэтому здесь всегда лето, но есть места, где всегда зима, осень, весна… В зимний сектор обычно под новый год ездят, чтобы с Дедом Морозом пообщаться да подарки получить.
— А можно я ему спасибо скажу? — интересуется Алёнка. — За папу…
В ответ её молча обнимаю и я, и мама. А перед моими глазами, как живые, встают одутловатые детские лица и малыши, просящие вернуть маму, сестрёнку или просто сухарик. Коллега Варвара о чём-то долго говорит с мамой, объясняя ей… Правда, я не слышу, что именно, но по мимике и жестам, понимаю. Алёнка тихо всхлипывает и смотрит на меня так жалобно.
— Коллега, можно у вас хлеба попросить? — интересуюсь я. — Ребёнку очень надо.
— Тебе тоже надо, — отвечает мне Сергей, протягивая два кусочка привычного, хоть и довоенного хлеба. Мягкого, душистого, без отрубей и опилок.
И вот когда я кормлю Алёнку, мама замирает, расширив глаза. Она смотрит, как уменьшается кусочек хлеба в моих руках, как улыбается доченька, и плачет. Она смотрит на нас двоих, а по лицу её, я замечаю, струятся слёзы.
— Что это, лекарь? — тихо спрашивает она.
— Это блокадники, — отвечает ей коллега. — Герои блокадного Ленинграда.
— Да какие герои… — отмахиваюсь я, продолжая кормить Алёнку.
— Настоящие, товарищ Нефёдов, — твёрдо отвечает мне Сергей. — Ни одной вашей жизни, товарищи, не позабыто. Под непрерывным огнём с неба, с земли и с воды подвиг свой ежедневный вы свершали достойно и просто, и вместе с отчизной своей вы все одержали победу
1
.
— Интонации знакомые, — улыбаюсь я. — Но не помню…
— Это было написано уже после войны, — произносит Варвара. — Ты и не можешь помнить. Но написала именно она, ты правильно понял, коллега.
Ольга Берггольц, наша «ленинградская мадонна», она же переживала блокаду вместе с нами, но находила в себе силы требовать, взывать и даже утешать через репродукторы. Она вещала голосом Ленинградского радио, став символом борьбы, вместе с песнями, с метрономом, со всем, что нас окружало в то время. Я понимаю, для нас уже всё закончено, но я буду помнить. Клянусь, я буду помнить ребят девятой станции, погибших почти в полном составе, Катьку из детской, убитой снарядом, когда она искала травы, чтобы спасти детей, Лариску, умершую от голода на боевом посту, всех моих друзей, учителей, детей и взрослых, не дошедших до последнего дня. Я буду помнить.
* * *
И снова мы в карете. На этот раз нас обоих обнимает мама, отчего на душе тепло. Нас, пожалуй, убедили в том, что мы нужны, поэтому теперь мы едем домой, чтобы почувствовать себя в безопасности, насколько это возможно. Я уже понимаю, что ни папа, ни Сашка не были на той войне, не видели её, поэтому просто не будет. Поймём ли мы друг друга?
— Не думай, — советует мне мама. — Всё будет хорошо, они поймут. Трудно не понять, глядя, как ты кормишь малышку.
— Ну, будем надеяться, — киваю я, задумавшись о том, что мне коллеги рассказали.
Врачом здесь можно стать в любом возрасте, если сдашь экзамен. Поговорив с ними, я понял — не сдам. Не потому, что я плохой врач, вовсе нет, а потому, что экзамен составлялся по их познаниям, а медицина со времён войны шагнула далеко вперёд, в том числе и благодаря этой самой войне. Благодаря опыту Ленинграда и, к сожалению, в том числе и благодаря немецким опытам над людьми. Именно поэтому и не сдам. Значит, буду учиться в школе, потом уже и медицине, а там, глядишь, вернусь к работе, хотя, говорят, работы тут почти что и нет, даже одной бригаде скучно. Ну да будет день, будет и пища, а пока… А пока карета останавливается у самого дома.
— Идти сможешь? — с тревогой интересуется мама. — А то кликну отца, понесёт.
— Интересно, почему он не пришёл, — будто самому себе, говорю я.
— Не отошёл ещё, — объясняет она мне. — Я его из застенков вытащила, а там вдосталь покуражиться успели.
— Понятно, — киваю я, значит здесь или никакого дяди Васи не было, или рот открыл папа не вовремя, вот и угодил.
Действительно, понятно. Видел я людей, побывавших на допросах, даже отпущенных… папа сейчас всех боится, не осознавая этого, поэтому он и блёклым мне показался. То ли дело спокойный и решительный отец из той жизни… Ну да буду привыкать, выхода нет, а глава семьи у нас, похоже, мама. Ну да я и не возражаю, с чего мне возражать? Я встаю, помогая Алёнке, но вот её как раз мама сразу берёт на руки, дочка вроде бы не против, значит, всё хорошо.
Мы входим в дом, а ко мне сразу же бросается Сашка, ещё даже не дав ничего сказать. Он молча обнимает меня, как будто после долгой разлуки.
— Ты прости, брат, — говорит он затем. — Не подумал я, видел же, но…
— Всё хорошо, брат, — улыбаюсь я ему. — Всё действительно хорошо.
— Ну и ладно, если так, — кивает он мне. — Ты…
— К столу! — командует мама, прерывая его.
Алёнка уже жалобно смотрит на меня, отчего я спешу сесть рядом с ней, а дочка переползает ко мне на колени. Страшно ей немного — бабушку она приняла, но больше никого не знает, вот и жмётся к папе. Я глажу её по волосам, отчего она жмурится — показывает, как ей приятен этот жест, а затем перед нами возникают две… миски, наверное, в которых что-то жидкое. Жидкое — это правильно, поэтому мы начинаем есть. Я беру своей ладонью руку доченьки, уже зажавшую ложку, но дрожит она немного, поэтому я ей и помогаю — кормлю ребёнка её же рукой, отчего она начинает улыбаться, а вот все остальные присутствующие смотрят, замерев в движении. Они смотрят и слушают, как я с ней играю, как она отвечает… Для них — что-то невозможное, а для нас — жизнь.
— Бывало, дети не могли уже есть, — мягко говорю я, продолжая кормить Алёнку. — От усталости, слабости, истощения. Или не хотели. И тогда надо было кормить принудительно. Алёнушка у нас сейчас просто разволновалась, поэтому руки и дрожат немного, но папа поможет.
— Папа самый лучший, — кивает доченька, на миг прильнув ко мне.
— Не думал я когда-нибудь такое увидеть… — негромко произносит отец.
— Через
