два года увидел бы, — невесело хмыкаю я. — Может, и поучаствовал бы.
— Нет, сынок, — качает мама головой. — Ты должен был появиться до сорокового. Миры бы тебя просто выдавили в нужный. Княжна Тридевятого царства в этих мирах может многое, ведь они выдуманы.
— Так и не понял этого, кстати, — признаюсь я.
— В школе расскажут, — вздыхает мама, — и об устройстве мира, и почему он так обустроен, а пока ешь и ты.
Докормив Алёнку, я быстро съедаю свою порцию ароматных щей. Затем следует жаркое, с которым мы расправляемся, и не заметив, настолько оно вкусное. И вот появляется самовар. Обычный такой самовар, хоть и давненько мною не виданный, нечем их топить было. Значит, сейчас будет чай и разговор. Тоже хорошо, на самом деле.
И вот тут мама показывает, что не зря общалась с моими коллегами, потому что среди плошек с вареньем, мёдом, тарелок с сушками, бубликами и пряниками, появляется мечта. То, что было пределом мечтаний любого ребёнка там, да и взрослого, положа руку на сердце, тоже. Чёрный хлеб — чуть ли не месячная норма, желтоватое крестьянское масло и рассыпчатый сахарный песок в красивой сахарнице. Алёнка всхлипывает, и я её понимаю.
— Давай, сынок, — улыбается мне мама, — исполни свою мечту, теперь уже можно.
Я знаю, что можно уже, но руки буквально дрожат, когда я отрезаю чуть ли не две нормы за раз, мажу маслом слоем в полпальца, наверное, посыпаю сахаром и отдаю, конечно же, Алёнке. А доченька моя смотрит на полученное, как на невозможное чудо, а затем, откусив, плачет. Она плачет с таким счастливым выражением на лице, что я улыбаюсь.
— Это для них символ, Саша, — вздыхает мама. — Символ счастья. Гриша, сынок, бери и ты, не оставим мы голодной внучку.
И я послушно, стараясь не экономить хлеб, не оставлять «на потом, Алёнке», потому что у нас ещё есть, и сколько хочешь, отрезаю душистый «довоенный» хлеб. И только откусив, понимаю, что счастлив. Мама, конечно же, не ошиблась. Это символ и знак того, что блокады больше нет. Нет пылающего кольца, огрызающегося бомбами и снарядами, нет голодных глаз и нет больше равнодушно смотрящих уставших детей, похожих на маленьких старичков. Я наслаждаюсь этим десертом, думая о том, что надо Алёнке гурьевскую кашу сделать, а то она её и не пробовала, наверное.
Сейчас я всё больше осознаю — мы дома, а вокруг мир. Не будет ни бомб, ни снарядов. Мне ещё, правда, предстоит многое узнать: и почему бомбы со снарядами здесь невозможны даже теоретически, и отчего с небом всё тоже не очень просто. Но пока я об этом не думаю, бездумно жуя хлеб, намазанный маслом и посыпанный сахаром. Всё, как я когда-то обещал Алёнке…
1. Ольга Берггольц «Здесь лежат ленинградцы…»
Попытка убийства
Подойдя к Алёнкиной кровати, я привычно глажу её по голове, сразу же почувствовав неладное — она не шевелится и, кажется, не дышит. Я наклоняюсь к ней, не доверяя тактильным ощущениям, но дыхания нет. Повернув дочку, я понимаю — часа два, может, три, она уже остыла. Ушедшее от меня во сне единственное родное существо лежит, сомкнув глазки. Она теперь там, где много хлеба, молока и нет блокады, но я… Не спасает даже укрывшая эмоции подушка — я едва держу себя в руках. Но здесь нельзя — здесь дети, поэтому я иду к выходу. Не видя ничего и никого вокруг меня, я иду, натыкаясь на стены.
Зачем мне жить теперь, когда Алёнки нет? Забрала мою родную проклятая война, и я совсем один уже. Я выхожу на больничное крыльцо, не реагируя на горящее огнём сердце. Малышка ушла туда, где ей будет хорошо, а я… Я падаю на колени прямо на больничном крыльце и кричу, кричу от невыразимой боли. Мне незачем уже жить, да и желания больше нет. Я кричу, чувствуя уже, что ухожу вслед за нею.
— Ну-ну, — слышу я, ощущая похлопывание по щеке, — не умираем. Это сон, только сон, приходим в себя.
Я знаю этот голос, это коллега Сергей, значит… С трудом осознаю — нет больше блокады, нет войны, а Алёнка… Где доченька?
— Папочка, не умирай! — кричит сквозь слёзы моя малышка, падая на меня. — Не умирай, папа!
— Живая… — шепчут мои губы. Кажется, я плачу.
— Папочка…. — шепчет Алёнушка, а я обнимаю её, прижимая к себе. Доченька, родная, живая… Живая, слава богу…
— Карточки приснились? — озабоченно спрашивает Варвара, но я пока не отвечаю — обнимаю моё маленькое чудо.
— Какие карточки? — сразу же интересуется мамин голос. Откуда ей знать…
— В войну в Ленинграде были карточки на хлеб, — отвечает ей коллега, и голос у неё просто пронизан болью. — Без карточек — смерть. Блокадникам, бывает, снится, что карточки украли. Известны случаи в истории, когда от таких снов… — она будто сдерживает слёзы.
— Нет, не карточки, — качаю я головой. — О карточках больница заботилась. Мне… Мне приснилось, что… что Алёнка…
— Папочка… — малышка обнимает меня изо всех сил.
Живая, моя хорошая, живая, а это самое главное. Мы со всем справимся и всё сможем, главное, живи, живи, чудо мое… Я не сдерживаю слёз, ощущая при этом какую-то слабость, разливающуюся по телу. Но я всё равно встану, я смогу, ведь Алёнушку покормить надо.
— Куда? — удивляется коллега Сергей. — Лежать! Неделю лежать и не думать шевелиться! Вместе с малышкой и полежите, очень она за папу испугалась.
Напугал я свою Алёнушку, сердце у неё от таких стрессов и заболеть может, я глажу её, успокаивая, а доченька рассказывает, как я страшно закричал, как взвыл буквально колдолекарский оберег и как она испугалась, что я сейчас умру. А ещё — не подпускала никого ко мне, стараясь меня растормошить, пока лекари не приехали. Она тихо-тихо шепчет мне на ухо, как ей страшно было от моего крика, а я извиняюсь за то, что заставил её так бояться.
— Княгиню покусала, — комментирует Сергей с явно слышимой улыбкой в голосе, — только нас и подпустила.
— Ну это понятно, — киваю я. — Вы врачи, а мама нет, вот доченька и подумала, что она меня хочет…
— Да, ребята, грустно у вас с доверием, только вы друг у друга и есть, — вздыхает Варвара.
— Как так? — удивляется мама, вот только голос у неё спокойный.
Я очень хорошо умею определять, что человек ощущает на самом деле. До войны это было необходимо, чтобы отделить у пациентов правду от вранья, во время — бандита от того, кому действительно плохо. Так вот, на
