взяла себя в руки и начала перемешивать на тарелке горошек и рис.
— Другой такой сумасшедшей, как ты, в городе не найти.
— Сумасшедшие всегда называют сумасшедшими здоровых.
Они продолжали есть, а Джон Генри перестал. Ф. Джэсмин отрезала себе хлеб и мазала его маслом, мешала рис с горошком и пила молоко. Беренис ела неторопливо, нарезая грудинку тонкими кусочками. Джон Генри переводил взгляд с одной на другую; наслушавшись рассуждений кухарки, он перестал есть и задумался. А потом спросил:
— А много их в тебя влюблялось?
— Много? — воскликнула Беренис. — Да столько, сколько волос у меня в косичках. Ведь я же Беренис Сэйди Браун!
И Беренис заговорила. Когда она начинала разговор на важную тему, слова лились нескончаемым потоком, и ее голос становился напевным. В сером воздухе кухни в эти дневные летние часы ее голос звучал как тихая золотая музыка, и можно было слушать золотую мелодию, а не следить за словами. В ушах Ф. Джэсмин звучали и переливались протяжные ноты, но они не несли в себе смысла, не разделялись на фразы. Ф. Джэсмин сидела, слушала и иногда принималась обдумывать то, что всю жизнь казалось ей таким странным: Беренис всегда говорила о себе так, как будто она была очень красивой. Пожалуй, тут Беренис утрачивала способность рассуждать здраво. Ф. Джэсмин слушала звучание голоса и разглядывала Беренис через стол: темное лицо с нелепым голубым глазом, одиннадцать напомаженных косичек, словно шапка прикрывавших голову, широкий плоский нос, который шевелился, когда Беренис говорила. Беренис была какой угодно, но уж во всяком случае не красивой. Ф. Джэсмин почувствовала, что ей следует дать Беренис совет, и в первую же паузу она вставила:
— Перестала бы ты мечтать о поклонниках, хватит с тебя и Т. Т. Тебе же, наверное, уже сорок, пора бы устроить свою жизнь.
Беренис сжала губы и уставилась на Ф. Джэсмин темным, живым глазом.
— Откуда ты это взяла, умница? — спросила она. — У меня столько же прав жить весело, как у всех других. И вовсе я не такая старая, как воображают некоторые. У меня впереди еще много лет, чего ради я стану запираться в четырех стенах?
— Я же не говорю, чтобы ты запиралась, — сказала Ф. Джэсмин.
— Я слышала, что ты говорила, — парировала Беренис.
Джон Генри внимательно смотрел на них и слушал. Вокруг его губ засохла подливка. Над головой его лениво кружила муха и пыталась сесть на его липкое лицо, и время от времени Джон Генри отмахивался от нее.
— А твои поклонники водили тебя в кино? — спросил он.
— И в кино, и не только в кино, — ответила она.
— Значит, ты никогда не платишь за себя? — опять спросил Джон Генри.
— Об этом же я и говорю, — сказала Беренис. — Когда идешь куда-нибудь с поклонником, за себя никогда не платишь. Вот если бы я пошла куда-нибудь в женской компании, так мне бы пришлось самой платить за себя. Да стану я ходить в кино с женской компанией!
— Когда прошлой весной вы в воскресенье ездили в Фэйрвью, — сказала Ф. Джэсмин, — негр-летчик катал на своем самолете негров. Кто ему тогда платил?
— Дай-ка вспомнить, — ответила Беренис. — Хани и Клорина платили за себя. Правда, я одолжила Хани доллар сорок центов. Кейп Клайд платил за себя, а Т. Т. платил за себя и за меня.
— Значит, Т. Т. тебя прокатил?
— Об этом я и толкую. Он платил за автобусные билеты до Фэйрвью и обратно, и летчику, и за угощение. Ну, за всю поездку. Конечно, он сам платил. Откуда у меня, по-твоему, деньги на то, чтобы летать на самолете? Я же получаю шесть долларов в неделю.
— Об этом я не подумала, — призналась Ф. Джэсмин. — А откуда у Т. Т. столько денег?
— Он заработал их, — ответила Беренис. — Джон Генри, вытри рот.
Так они сидели за столом и разговаривали, потому что в это лето они всегда ели в несколько приемов: поев немного, давали время пище улечься в желудке, а потом снова принимались за еду.
Ф. Джэсмин положила нож и вилку крест-накрест на свою пустую тарелку и задала Беренис вопрос, который уже давно интересовал ее:
— Скажи, грудинку с рисом и горошком называют только так по всей стране или еще как-нибудь?
— Да по-разному, — ответила Беренис.
— А как?
— И запеченной грудинкой, и рисом с горошком в подливке, и просто грудинкой. Сама выбирай.
— Я говорю не про наш город, — сказала Ф. Джэсмин, — а про другие. Ну, как это блюдо называется в других странах, например во Франции?
— Уж этого я не знаю, — ответила Беренис.
— Мерси а ля парле, — сказала Ф. Джэсмин.
Они сидели за столом и молчали. Ф. Джэсмин откинулась на стуле и повернула голову к окну, которое выходило на залитый солнцем двор. В городе было тихо, на кухне тоже стояла тишина, и только тикали часы. Ф. Джэсмин не чувствовала, как вращается земной шар, — все замерло.
— Со мной приключилось что-то странное, — начала Ф. Джэсмин. — Даже не знаю, как объяснить. Такие странные вещи всегда трудно объяснить.
— Что приключилось, Фрэнки?
Ф. Джэсмин оторвала взгляд от окна, но прежде чем она открыла рот, раздался неожиданный звук. В тишине через кухню проплыла нота, потом она повторилась. В августовском воздухе прозвучала гамма. Раздался аккорд. Затем медленно и сонно аккорды потянулись вверх, все выше и выше, словно по ступенькам дворцовой лестницы. Но когда должна была прозвучать восьмая нота и закончить гамму, пианино смолкло. Потом опять предпоследняя нота. Седьмая нота, в которой эхом отдавалась вся незаконченная гамма, повторялась вновь и вновь. Наконец настала тишина. Ф. Джэсмин, Джон Генри и Беренис переглянулись. Где-то поблизости настраивали августовское пианино.
— Господи! — воскликнула Беренис. — По-моему, это уж слишком.
Джон Генри вздрогнул.
— И по-моему, — сказал он.
Ф. Джэсмин неподвижно сидела за столом, уставленным тарелками и блюдами. Серый воздух кухни казался застоявшимся, а сама кухня — слишком плоской и квадратной. После паузы опять прозвучала нота, потом еще раз — на октаву выше. Звуки становились все выше и выше, и при каждом ударе клавиш Ф. Джэсмин поднимала глаза, как будто следила, как нота плывет из одного угла кухни в другой; когда прозвучала самая высокая нота, ее взгляд уперся в потолок, затем гамма заскользила вниз, и она медленно повела головой, переводя взгляд с потолка на пол, в противоположный угол комнаты. Нижняя басовая нота прозвучала шесть раз, и Ф. Джэсмин уставилась на старые шлепанцы и пустую пивную бутылку в углу. Наконец она закрыла глаза, встряхнулась и встала из-за стола.
— Мне так грустно, — сказала Ф. Джэсмин. — Даже мурашки по коже забегали.
Она начала ходить по кухне.
— Говорят, когда в Милджвилле хотят кого-нибудь
