– Вы, наверное, тоже точно такого же замеса? – напрямик спросила меня Ирина Сергеевна.
Я не собирался противоречить. Со своей стороны с ходу выдал наш семейный анекдот.
…Однажды моя мама, замешкавшись, опоздала на службу минут на двадцать и таким образом попала, как тогда выражались, под наркомовский указ… На разгильдяев накладывался административный взыск. Маму судом судили как злостную прогульщицу и вынесли вердикт: отработать целую пятидневку с метлой, по соответствующей тарифной ставке дворника. Зато какой потом смех в нашем доме стоял год или два.
Сей анекдот Ирина Сергеевна так прокомментировала:
– Я уверена, в тех порядках была своя суровая необходимость… Да иначе нам Гитлера ни за что бы не одолеть. – После паузы, сделав на лице серьезную мину, изрекла нечто вроде сентенции:
– Русская интеллигенция не может не фрондировать. Это наша национальная черта.
Мои родители были интеллигентами в первом поколении, откровенно говоря, получили от новой власти немало реальных житейских благ. Вместе с тем нутром поддерживали некие принципы и максимы из популистских программ Бухарина, Зиновьева, Каменева и даже Троцкого. Свои политические мнения отец и мать публично не высказывали, но вечерами, за чаем часто спорили до хрипоты, крика. В их дискуссиях изредка принимала участие и моя тетушка, комсомолка Таисия. Как я теперь понимаю, роль ее была чисто резонерская; несмотря на молодость, она выступала как трибун, как третейский судья. Ведь наша Тая была завзятая активистка городской организации КИМа… Так что когда родители сгоряча переходили некую незримую грань (например, в запале поносили вождя), Таисия Алексеевна, склоняя голову набок, часто говаривала: «Ну вот, мы уже покусываем сосцы кормящей груди». Что на спорщиков всегда действовало отрезвляюще. Меня в таких случаях отправляли в постель; отец же отчего-то бежал на кухню и долго там полоскал рот.
Пардон, занесла меня в далекое прошлое случайно оброненная Ириной Сергеевной классическая фраза: «Бытие определяет сознание». Я сразу же почувствовал ее философический склад души и соответствующий характер. Без щегольства, запросто сыпала она цитаты то Ницше, то Шопенгауэра, то Аввакума, то Ларошфуко, то Сталина, то нашего современника Игоря Губермана… И то было отнюдь не щегольство эрудицией, накопленными знаниями, а попытка публичного самовыражения и самоанализа. Ну и попутно разобраться в собственной душе. Ведь больничная атмосфера располагает человека к исповедальности, к откровенности кабы не сильнее винных паров.
– Теперь опять стало модно кичиться своим аристократизмом, – размышляла звездочет, она же первая дама августовского заезда. – Этой весной меня вдруг потянуло в монастырь, на исповедь. Захотелось очиститься, снять с души суемудрие, тщеславие и иже с ними.
– Вы хотите сказать…
– Правильно, угадали… Всю жизнь сатану тешила: двурушничала, скрытничала. Служила и нашим и вашим. Вот и в августе девяносто первого как дуреха побежала к Белому дому. Готова была жизнь отдать за один только образ своего кумира. Да, слава богу, вскоре поняла, что он и сам оказался… двоедушным лицемером. Так вот и случился на Руси раскол, третий или уже четвертый по счету за всю нашу историю.
– И на какой же день вы прозрели?
– Точно не помню… Я ж тугодумка. Мне нужен срок немалый. Помог Карл Маркс, озарил его тезис…
– Бытие определяет сознание! – молвили мы в один голос.
От врожденной угловатости и прямолинейности своей натуры часто попадал я впросак, проигрывал в апогее. Одна из моих жен дала мне такую деловую характеристику: «Летаешь ты, дружок, немного выше сороки-белобоки и пониже порхатого скворца». Действительно, хищником никогда не был, но и на стервятину не зарился. Кстати сказать, более четверти века состоял действительным членом охотничьего союза. И за все дарованные сезоны из своей новенькой двустволки всего дважды выстрелил; зато наповал сразил бешеную собаку. Ну и, пожалуй, самое главное… То ли по лености ума, то ли по инерции души, дожив до седых волос, будто таким и родился, в сердце своем ношу одну-единственную молитву, которую адресовал Богу-Отцу Иисус Христос: «Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…». Кроме того, наизусть знаю (еще со слов отца) пролетарский гимн «Интернационал»… Рабочая карьера меня нисколько не вдохновляла. Снеговые вершины обходил долинами или ущельями. Путь к заданной цели часто удлинялся вдвое, а то и втрое. Потому высоко и не взбирался. Зато первоначально данные природой душевные силы не растратил на кружения, на интриги. Соответственно, значит, и богатства не нажил. Унаследованную малую собственность без сожаления пустил на ветер. Ныне помышляю даже не о благоустроенной богадельне – всего лишь о монастырской келье где-либо в таежной глубинке.
Мечту заветную выболтал в первую же встречу нечаянной больничной узнице. Ирину Сергеевну это ничуть не удивило, словно это было ей откуда-то ведомо, я же лишь подтвердил информацию. За что был награжден милым комплиментом: меня сравнили со светским львом. Намекнув, что выдающиеся из оных логически завершали жизненный путь в скиту… Так, дескать, было прежде, ныне же снова в обычай входит.
Конец ознакомительного фрагмента.
