— Перси, умоляю вас терпеливо выслушать меня! — сказала она, и Блейкни встрепенулся от той глубокой нежности, которая внезапно зазвучала в ее голосе. — Вы знаете, что мы с братом росли сиротами и горячо любили друг друга. Арман заменял мне родителей. Он полюбил дочь маркиза де Сен-Сира, но не высказывал никаких притязаний на взаимность, он только позволил себе написать и посвятить ей поэму… кажется, в этом не было и намека на дерзость? Однако маркиза это возмутило: он приказал своим слугам подстеречь брата в уединенном месте и избить до полусмерти. Жизнь Армана долго висела на волоске. Я страдала вместе с ним — и от сочувствия, и от унижения. Вы не можете себе представить, что я чувствовала! Когда представился случай унизить гордого маркиза, я… Нет, сэр Перси, клянусь вам, я думала только об угрозе и унижении! Зная, что он затеял заговор с Австрией против своей родины, я упомянула об этом в нашем кружке, совершенно не подозревая, к чему это приведет. А когда увидела, что сделала, было уже невозможно спасти маркиза. Заговор погубил его.
Блейкни молчал несколько секунд, а затем медленно произнес:
— Теперь уже трудно восстановить прошлое именно так, как все было на самом деле, притом, повторяю, у меня плохая память, но мне помнится, что после смерти маркиза де Сен-Сира я умолял вас объяснить слухи, связывавшие его имя с вашим. Вы отказались от каких бы то ни было объяснений.
— Я хотела испытать вашу любовь, — слабым голосом прошептала Маргарита. — Вы видите, она не выдержала испытания… И вы еще говорили мне, что во мне вся ваша жизнь!
— А вы для своего опыта хотели; чтобы я поступился своей честью? — вспыхнув, воскликнул Блейкни. — Вы хотели, чтобы я ко всем поступкам любимой женщины относился как бессловесный раб, не ожидая разъяснений, ничего не требуя? Да, мое сердце действительно горело безграничной любовью, страстью, обожанием! Я не требовал оправданий, не просил разъяснений, но ждал, страстно ждал их от вашей доброй воли, от вашего сердца! Скажи вы одно слово — я поверил бы безусловно! Но вы гордо молчали, вы бросили меня и вернулись к своему брату. А я ждал неделю за неделей и не знал, чему же после этого верить… И мои иллюзии разлетелись как дым.
— Всему виной моя безумная гордость, — с тихой грустью промолвила Маргарита. — Только что расставшись с вами, я уже раскаялась. Ах, Перси! Когда я вернулась, я не узнала вас! Как вы изменились! Какую надели равнодушную, холодную маску! До сегодня вы ее не снимали.
Она стояла так близко, что ее шелковистые локоны касались щеки мужа, полные слез глаза молили о сочувствии, нежный голос зажигал огонь в жилах Блейкни, он чувствовал, что теряет голову. Но нет, он не поддастся чарам женщины, которую безумно любил, но которая заставила его так ужасно страдать. Прошлого не воротишь! И он устоял. Но Маргарита уже знала теперь, что его холодность — маска и что этот любящий, да, любящий ее человек поможет ей в ее горе.
— Видит Бог, как мне трудно обращаться к вам, сэр Перси, — сказала она, решившись. — Но я чрезвычайно нуждаюсь в вашей помощи и поддержке.
— Я весь к вашим услугам.
— Какие холодные слова! А было время, когда вы не могли видеть моих слез… Я в страшном горе и обращаюсь к вам… Я…
— В чем дело, и как я могу помочь вам? — спросил Блейкни, и на этот раз его голос дрожал почти так же, как ее.
— Перси! Арман в страшной опасности! Его письмо к Фоулксу попалось революционерам, может быть, его уже завтра арестуют… а там эшафот, гильотина! Какой ужас! И мне неоткуда ждать не только помощи, даже сочувствия!
Маргарита прижалась лицом к каменной балюстраде и горько зарыдала.
Услышав об опасности, грозившей Сен-Жюсту, сэр Перси заметно побледнел, и на его лице появилось выражение мрачной решимости, но он не пошевельнулся и несколько времени молча смотрел на плачущую жену.
— Вот как! — с горечью промолвил он наконец. — Ненасытный революционный зверь готов уже растерзать вскормившую его грудь! Ну, перестаньте же плакать, — почти нежно обратился он к истерически всхлипывавшей Маргарите. — Черт возьми! Не могу я видеть слезы хорошенькой женщины! Я… — И он, поддаваясь порыву, уже раскрыл было объятия со страстным желанием прижать к своей груди эту беспомощно рыдавшую женщину, защитить ее от зла и горя, отдать ей свою жизнь до последней капли крови. Однако страшным усилием воли он поборол себя и глухо спросил: — Итак, что я могу для вас сделать?
Маргарита не глядя протянула ему руку и почувствовала, что его рука дрожит и горит, как огонь, а губы, на мгновение прикоснувшиеся к ее пальцам, холодны, как мрамор балюстрады, к которой она прислонилась.
— Помогите брату! — просто сказала она. — У вас много друзей, и вы имеете влияние при дворе.
— Но почему бы вам не обратиться к Шовелену? Он влиятелен у революционного трибунала и многого добьется.
— Это невозможно. Ах, Перси, если бы я могла сказать вам все! Но я… я… Перси! Он назначил за спасение моего брата цену, которая… которую…
Как могла она признаться мужу? Он, может быть, не поймет ее борьбы и силы искушения и будет помнить лишь одно: что в ее прошлом уже был прецедент. А тогда уже ничто не вернет ей его доверия и прежнего отношения. И Маргарита промолчала.
Между тем Блейкни, понимая, что происходит в ее душе, жадно ждал признания. На минуту его глаза обратились к ней со страстной мольбой, но она смотрела в землю. Он с невольным вздохом отвернулся.
— Не расстраивайте себя, и не будем больше говорить об этом, — сказал он. — За брата не бойтесь: даю вам слово, что для него все кончится благополучно. А теперь позвольте мне уйти — уже поздно.
— А мне позвольте от всей души поблагодарить вас, — кротко, с благодарностью ответила Маргарита.
Ах, как она искушала его сегодня, после стольких дней, недель, месяцев! Схватить ее в объятия, поцелуями осушить слезы на прелестных глазах… Но один раз она уже подразнила его таким же образом, а потом опять толкнула в бездну. Нет, сегодняшнее ее обращение — каприз, которому нельзя подчиниться.
— Пока вам еще не за что благодарить меня, — спокойно сказал Блейкни, отступая, чтобы дать жене дорогу.
Маргарита подняла на него взор. Увы! Ничто не изменилось, и перед нею был все тот же холодный, бесстрастный человек, устоявший перед ее нежностью, слезами, красотой.
Тусклый рассвет уступил место яркому сиянию зари. В парке начали щебетать птицы. Супруги Блейкни расстались. Маргарита печально поднималась по лестнице, замедляя шаги, с безумной надеждой, что муж позовет ее, раскроет ей объятия, но он не двигался и стоял на том же месте, как олицетворение гордости и упорства. Она со слезами вошла в дом и не видела, как сильный, гордый мужчина, едва захлопнулась за нею тяжелая дверь, приник к ступеням террасы, по которым только что прошли ее маленькие ножки, как он страстно целовал каменную балюстраду, еще хранившую следы ее горьких слез. Если бы леди Блейкни видела это, ее горести, вероятно, показались бы ей ничтожными.
