сильно, чтобы она почувствовала их, как свои, и в ней не осталось и тени сомнения в том, что он скоро придёт и всё будет хорошо. Хотелось бы ему верить в это. Он не знал, насколько затянутся его поиски и обвенчаются ли они успехом. Найдёт ли он своего отца и узнает ли тайну своего происхождения, которую унесла его мать в могилу.
* * *
Моя малышка спит, уткнувшись в подушку носом, пряча миленькое личико от восходящего солнца. Утренние лучи ласкают её обнаженное плечо. Как же она пахнет, просто не описать, я узнаю её запах из тысячи – манящий меня запах тела, как манит мотылька свет фонаря в темноте. Я пьянею, чувствуя этот сладковатый запах роз, чувствуя запах её рыжих волос.
Из-под тонкого одеяла вырисовываются соблазнительные формы обнаженного тела, которого так и хочется коснуться. Но я боюсь её разбудить, продолжая оставаться лишь сторонним наблюдателем.
Словно шёлк, её бледно-розовая кожа искрится под солнцем, а в её вьющихся огненно-рыжих волосах пляшут солнечные блики. Она лежит ко мне спиной с оголённым плечом и спиной. Мои глаза не могут оторваться от этой бархатистой кожи, от её родинки на правом плече. Руки так и тянутся, чтобы провести пальцем по изгибу её спины и спуститься до самого низа. Я множество раз касался её мягкой попы, множество раз целовал и покусывал её соски, чувствую под подушечками пальцев, как мурашки волной пробегают по этой бледно-розовой коже, но, кажется, мне всегда будет мало. Я всегда буду желать её телом и душой.
Осторожно, чтобы не нарушить её хрупкий сон, я опускаюсь к её шее и вдыхаю. Вдыхаю запах её разогретого теплом солнца тела. Меня тут же переполняет наслаждение. Да-да, наслаждение и возбуждение. Сердце начинает учащенно биться, а голова кружиться. Желание обнять Арину так сильно, чтобы её кости захрустели под моими руками, овладевает мной. Я хочу обнять её так сильно, чтобы мы стали одним целым. Но я не смогу сделать ей больно. Запах моей возлюбленной невозможно спутать ни с чьим другим. Этот нежный тёплый запах роз уже впитался в подушку, на которой она спит. Пока Арины не было в Красной Звезде, я никогда не давал стирать её наволочку. Даже когда она приезжала, я старался отсрочить стирку, после чего вознаграждался осуждающим взглядом или словами «нюхающий маньяк».
Не совладав с чувствами, я уткнулся носом прямо в ключицу, жадно, но тихо вдыхая её запах. Чем больше её проникало в меня, тем тупее становилась моя голова, и я просто наслаждался ею. Я становлюсь подобен чёрной дыре, мне так мало её. Она для меня, как самый дорогой наркотик, лучший сорт героина, отравляющий и в то же время дарующий самые прекрасные чувства, её любовь для меня, как наркотик, наши отношения для меня, как наркотик.
Мои губы уже на её мягкой коже. Хочу разбудить её, но не могу. Знаю, что увижу в очередной раз её грустные глаза или хуже того, получу по лицу подушкой.
Но я не могу избавиться от хаотично крутящихся в моей голове воспоминаний о её обнаженном теле, о её плоском животе, о округлых бёдрах, о маленьких сосках, о её тонкой шее, когда она откидывает голову назад и с наслаждением стонет подо мной. Ох, снова голова кругом, а рука уже на внутренней части её бедра. Я провожу ею, и она еле заметно шевелится.
Забыв о страхе получить от неё подушкой и потревожить её сон, я просовываю руку под её телом и прижимаю её к себе, чтобы она почувствовала меня. Она не сопротивляется. Мои губы ползут по её шее и встречаются с её губами.
* * *
То, во что превратилась наша жизнь дальше, нельзя никак назвать иначе, как «секс, наркотики и рок-н-ролл». Началось лето, а вместе с ним наша совместная жизнь в Красной Звезде, где в основном никого, кроме нас, не было. И когда нас никто не тревожил и не прерывал, мы будто срывались с цепи. Страсть и похоть витали в доме и стали физически ощутимы. А под воздействием наркотиков наши слова и мысли больше не подчинялись нам. Наши тела будто парили в воздухе, охваченные потоком той самой страсти, ставшей осязаемой и плотной. Будь то лестница, то балкон, то даже качели в саду, стоило поддаться потокам страсти, как мы плыли вместе в воздухе, не стесняясь ничего и никого. Для нас перестали существовать часы, перестали играть роль день и ночь. «Всегда и везде» – было нашим девизом того лета. Круговорот запахов, звуков, ощущений уносил нас прочь с этой планеты, перенося на новый уровень. Даже музыка возбуждала нас и заставляла снова уноситься навстречу наслаждению.
Тяжелый рок, дешёвая попса, льющаяся дерьмом по радио, хип-хоп и даже классическая музыка были саундтреками нашей страсти. А когда мы обессиленные падали на подушку, в тумане страсти, мы смеялись, целовались и обнимались.
Иногда мы прерывались лишь на еду и снова продолжали. А чего ждать от подростков, в которых гормоны бьют через край, с каждым ударом барабана? Мы молоды и безрассудны. Мы не загружены проблемами мира в этом укромном местечке на окраине леса.
А когда мы уставали, мы ложились обнаженные на пол и курили, наблюдая, как кольца дыма поднимаются к потолку и растворяются. В такие моменты мы ни о чём не говорили, старались не нарушить транс друг друга. Это было сродни медитации. Мы уносились в веренице своих мыслей в космическую пустоту и, освободившись от всего, что угнетало нас, возвращались обратно на Землю лёгкими и чистыми.
Когда к нам приезжали друзья, нам приходилось снова облачаться в эти грубые ткани, называемые одеждой, закрываться от космоса и становиться от него дальше обычного. Мы снова становились серой массой, которая в своей трусости натягивает на себя одежду и прячется под этими шмотками. Когда мы были одни, мы такими не были. Мы были чисты и невинны, как Адам и Ева в раю.
Истинное наслаждение и перевоплощение заканчивалось с приходом в наш дом других людей. Мы прятали свои желания и открытия до той поры, пока не оставались одни.
Она танцевала для меня, кружилась в диком вихре вокруг меня, прыгала по траве, вставала на носочки и резко опускалась на влажную от росы траву, хохоча от радости. Я смеялся её диким обнажённым танцам и был счастлив просто быть рядом с ней, ничего не стесняясь и никого не опасаясь. Обычно её танцы оканчивались песней, симфонией её стонов подо
