Добрыня и к сводням заглядывал, но даже самые авторитетные из них столь специфическим товаром не располагали. Похоже, что самые мрачные прогнозы Сухмана сбывались.
Однажды, когда Добрыня, угрюмо взирая на людную Таврическую площадь, в одиночестве потягивал сдобренное корицей и льдом фалернское вино, к нему подсела скромно одетая особа женского пола, уже вышедшая из девичьего возраста, но еще как бы не достигшая статуса дамы (по-русски говоря – необабившаяся).
Самой примечательной чертой ее внешности были огромные черные глаза с тем лихорадочным блеском, который появляется у мужчин на третий день непрерывных возлияний, а у женщин в минуту чувственного блаженства.
– Ты тот самый человек, который ищет невесту для варварского князя Вольдемара? – без обиняков спросила она на изысканном греческом языке, употреблявшемся во дворцах и храмах империи, но отнюдь не в заведениях, подобных тому, где они сейчас находились.
– Владимира, – поправил ее Добрыня, отставив в сторону кубок с вином. – Ты хочешь что-то сообщить мне по этому поводу?
– Хочу. – Ее припухлые губы дрогнули в едва заметной улыбке. – Почему бы тебе не остановить свой выбор на мне?
– Ты полагаешь себя достойной княжеского звания?
– Я полагаю себя достойной царского звания.
– Как тебя зовут?
– Анна.
– Хорошее имя. Звучное. И в наших дебрях пока неведомое. А как насчет всего остального? Зубы у тебя есть? Только не сочти мои слова за грубость. Ведь я выбираю невесту не себе, а своему господину.
– Сколько нужно зубов? – Она улыбнулась чуть пошире, но по-прежнему невесело.
– Тех, что есть, вполне достаточно… Кто твои родители?
– Император и императрица. Стала бы я тебя иначе беспокоить.
– Но ты хотя бы гречанка?
– Греческий язык знаю.
– А еще какой-нибудь?
– Твоему господину нужна жена или толмачка?
– Пока ему нужна невеста. А к невестам, сама знаешь, предъявляются некоторые… особые требования. Так заведено даже у варваров.
– Я готова пройти проверку. Здесь наверху есть свободные комнаты, сдающиеся за умеренную плату. – Анна, по сути, говорила кощунственные вещи, но словесный срам совсем не вредил ее загадочному и притягательному облику, как все на свете бури и грозы не могут повредить свету вечно юной луны.
– Увы, я не повитуха… – вздохнул Добрыня.
– Но и не евнух, надеюсь… Оставь на столе монету. Одной силиквы будет вполне достаточно.
Прежде чем встать из-за стола, она опорожнила недопитый Добрыней кубок и сказала скорее тоном нравоучительным, чем извиняющимся:
– Не удивляйся. Настоящие кесаревны тоже пьют вино. И до свадьбы знаются с мужчинами. Но больше всего им хочется сбежать из этого поганого города…
Одной силиквы – крошечной серебряной монетки – не хватило. Дабы остаться до утра, пришлось добавить еще две, а на вино ушел целый тремис – монетка тоже маленькая, но зато золотая.
– Как же нам быть дальше? – спросил Добрыня при свете нового дня.
– Ты о чем? – Блеск в глазах Анны не только не угас, а, похоже, стал еще интенсивнее, и было непонятно, какая именно страсть порождает его: похоть, гордыня, властолюбие, алчность или просто охота к перемене мест.
– Да все о том же… О требованиях, предъявляемых к невесте.
– Разве я не понравилась тебе?
– Я просто потрясен. Честно говорю.
– Значит, понравлюсь и Вольдемару. А что касается всего остального… Ты слышал что-нибудь о магометанском рае?
– Приходилось.
– Девицы, услаждающие там праведников, каждый раз возобновляют свою невинность. Вполне вероятно, что я одна из этих сладострастных гурий, покинувшая небо ради грешной земли. Твой господин получит все, что может дать ему стыдливая и непорочная невеста. Не беспокойся об этом. А вот о моем приданом побеспокоиться не помешало бы.
– Большого приданого Владимир не ожидает. Царьградские кесари известны своей прижимостью. Главное для него – почет.
– Но хоть какие-то платья и украшения я должна иметь! Или ты хочешь, чтобы я предстала перед князем нагой?
– Нагота – лучшее украшение женщины. Ладно, время у нас еще есть. Попозже что-нибудь придумаем…
– Послушай, все варвары такие тяжелые, как ты?
– Нет, просто я богатырь.
– Как долго продлится наша дорога?
– Месяца три-четыре. А что?
– А то, богатырь, что твой господин не обрадуется, если я разрешусь от бремени через пять месяцев после свадьбы. Так что не особо увлекайся.
– Уж потерпи. Когда мне еще придется побаловаться княжеским телом…
Теперь остался сущий пустяк – найти митрополита. Отправляясь на поиски, Добрыня в помощь себе прихватил черноризца Никона, имевшего кое-какие связи в церковных кругах.
Большинство попрошаек, христорадничавших у царьградских храмов, назубок знали Святое Писание и были весьма сведущи в вопросах теологии, да вот только достойного впечатления не производили – все сплошь одноногие, горбатые, кривые, паршеголовые, рябые, золотушные.
Лишь возле церкви Святой Богородицы при Кладезе взор Добрыни задержался на одном нищем, вид имевшем хоть и звероватый, но какой-то на диво величественный. Особенно удалась борода – длинная, пышная, вся пронизанная нитями благородной седины.
Одет попрошайка был в неописуемые отрепья, а на ногах, покрасневших от холода, не имел даже онуч.
– Кто это? – поинтересовался Добрыня.
– Михаил, – неохотно ответил Никон. – Бывший афонский послушник. Ныне известный ересиарх. Недавно с каторги вернулся. Одни зовут его Обличителем, другие Хулителем.
– Кого же он обличает?
– Всех подряд. Только затронь его – он и тебя обличит.
– Надо попробовать… Эй, человече! – Добрыня обратился к нищему. – И не зябко тебе босыми ногами на снегу стоять?
– То, что тебе снегом видится, для меня пух ангельский, небесами ниспосланный! – ответил нищий гулким басом. – Богу надо чаще молиться, греховодник, авось тогда и прозреешь.
– Зачем же ты меня ни за что ни про что греховодником обозвал? Не по-христиански это.
– Грех обличать – главная христианская добродетель! Кто объедается, бражничает и знается с блудницами, тому закрыты врата рая. Это тебя, блядин сын, касается!
– Коли ты такой ревностный поборник веры, так шел бы в храм служить, – посоветовал Добрыня, приглядываясь к горлопану то с одной, то с другой стороны. – Нынче многим заблудшим душам поводыри и указчики требуются.
– Те, которые ныне в храмах служат, сами отпали от истинного бога, отреклись от духа животворящего, продались мамоне! – Нищий плюнул в сторону церкви. – Не Спасителя славят, а диавола! Град святого Константина в новый Вавилон превратили! Лукавым блядословием свои богомерзкие делишки прикрывают!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
