"Труды по китайской литературе", Т.1, 2003
Перевод: Ахматова А.А.
Лисао ("Покойный мой отец Бо-юном звался...")
Покойный мой отец Бо-юном звался,
Чжуань, сын неба, — славный предок мой.
В седьмой день года я на свет явился,
Сей день всех дней счастливее в году.
Отец, на сына поглядев впервые,
Его счастливым именем назвал —
Чжэн-цзэ, как верная дорога, имя,
А прозвище — "Высокий строй души".
Я, удостоясь счастия такого,
Его удвоил внешнею красой:
В цветущий шпажник, словно в плащ, облекся,
Сплел пояс из осенних орхидей.
И я спешил, боясь, что не успею,
Что мне отпущено немного лет.
Магнолию срывал я на рассвете,
Сбирал у вод по вечерам суман.
Стремительно текут светила в небе,
И осенью сменяется весна,
Цветы, деревья, травы увядают,
И дни красавца князя сочтены.
Ты возмужал, в пороках утопая,
О, почему не хочешь стать иным?
Мне оседлайте скакуна лихого!
Глядите! Путь забытый покажу.
Вот Юй, Чэн Тан, Вэнь-ван, — их окружали
Умов разнообразных цветники:
Там и душистый перец и корица,
А не одни нежнейшие цветы.
В том слава Шуня и величье Яо,
Что смысл явлений ведали они,
А Цзе и Чжоу шли путем неверным
И потому от бедствий не спаслись.
Сановники веселью предаются,
Их путь во мраке к пропасти ведет.
Но разве о себе самом горюю?
Меня страшит династии конец.
Уж я ли не радел о благе общем,
Я шел дорогой праведных князей,
Но ты, всесильный, чувств моих не понял,
Внял клевете и гневом воспылал.
Я твердо знаю: прямота — несчастье,
Но с ней не в силах разлучиться я.
В свидетели я призываю небо,
Все это ради князя я терплю.
Я говорю: сперва со мной согласный,
Потом сошел ты с этого пути.
С тобой, властитель, я могу расстаться,
Но мне твоя изменчивость горька.
Мои дела — цветущие поляны,
Я орхидеями покрыл сто му,
Взрастил благоухающие травы,
А среди них — и шпажник и духэн.
Как я хотел увидеть их в расцвете
И в должный час их срезать и собрать.
Пусть я увяну: горевать не стоит,
Жаль, если луг бурьяном зарастет.
В стяжательстве друг с другом состязаясь,
Все ненасытны в помыслах своих,
Себя прощают, прочих судят строго,
И вечно зависть гложет их сердца.
Все, как безумные, стремятся к власти,
Но не она меня прельщает, нет, —
Ведь старость незаметно подступает,
А чем себя прославить я могу?
Пусть на рассвете пью росу с магнолий,
А ночью ем опавший лепесток...
Пока я чую в сердце твердость веры,
Мне этот долгий голод нипочем.
Сбираю я тончайшие коренья,
Чтоб ими плющ упавший подвязать,
Коричные деревья выпрямляю,
Вяжу в пучки душистую траву.
За мудрецами шел я неотступно,
Но никакой хвалы не услыхал.
Пусть в наше время так не поступают,
Я, как Пэн Сянь, себя готов сгубить.
Дышать мне тяжко, я скрываю слезы,
О горестях народа я скорблю,
Хотя я к добродетели стремился,
Губила ночь достигнутое днем.
Пусть мой венок из шпажника разорван, —
Из орхидей сплету другой венок.
За то, что сердцу моему любезно,
Хоть девять раз я умереть готов.
Твой дикий нрав, властитель, порицаю,
Души народа ты не постигал.
Придворные, завидуя по-женски
Моей красе, клевещут на меня.
Бездарные всегда к коварству склонны,
Они скрывают черные дела,
Всегда идут окольными путями,
Увертливость — единый их закон!
В душе моей — печаль, досада, горечь;
Несу один невзгоды этих дней,
Но лучше смерть, чтоб навсегда исчезнуть,
Чем примириться с участью такой!
Известно: сокол не летает в стае,
Так исстари на свете повелось.
И как квадрат и круг несовместимы,
Так два пути враждуют меж собой.
Я подавляю чувства и стремленья,
И оскорблениям не внемлю я,
Чтить чистоту и умереть за правду,
Так в старину учили мудрецы.
Я путь свой, каюсь, прежде не продумал,
Остановлюсь, не возвратиться ль мне?!
Я поверну обратно колесницу,
Покуда в заблужденьях не погряз.
Средь орхидей пусть конь мой погуляет,
Пусть отдохнет на Перечном холме.
Здесь буду я вдали от порицаний
И в прежние одежды облекусь.
Чилилл и лотос мне нарядом будут.
Надену плащ из лилий водяных.
Так скроюсь я, все кончатся несчастья,
О, только б верою цвела душа.
Себя высокой шапкой увенчаю
И удлиню нарядный пояс свой.
Благоухание и блеск сольются,
И совесть я нетленной сохраню.
Четыре стороны окинув взором,
Хотел бы я увидеть страны все.
Наряден свежий мой венок, и всюду
Струится благовоние его.
У каждого есть радость в этом мире,
Я с детства украшать себя привык,
И после смерти я таким же буду, —
Кто может душу изменить мою?
Прелестная Нюй-сюй, моя сестрица,
С упреками твердила часто мне:
"Был Гунь чрезмерно прям, и вот несчастье
Его настигло под Юйшань, в степи.
Зачем ты прям и украшаться любишь?
Нет никого изысканней тебя.
