мог ты найти,
А не одни лишь нежнейших оттенков цветки.
Смысл здравый явлений мудрые вносят в свой дом, —
В том доблести Шуня и Яо8 величие в том,
А Чжоу и Цзэ9, словно скот неразумный паслись,
Вот потому и от бедствий они не спаслись.
Вельможи отдались веселью и жизнь прожигают свою,
Во мраке их путь и не ведают бездны они...
О, нет, не над собственной болью я скорбь изолью:
Предвижу династии милой последние дни.
Пусть сердце устало в раденьях о благах земли,
Дорогою праведной шел я сквозь тысячи ли,
Но ты, о, всесильный, не внял моей яркой мечте
И гнев свой обрушил, поверивши злой клевете.
Я твердо уверен: все беды — в моей прямоте, —
Ты б с той разлучился, которую страстно любил?
В свидетели небо зову я на грешной земле,
Что лишь ради князя скорблю от напрасных обид.
Ну что ж, ты со мною всегда соглашался сперва,
Но нить отношений злой рок так легко перервал.
С тобой, мой властитель, могу я расстаться, ну что ж. —
Твоя переменчивость — в сердце безжалостный нож.
Что может сравниться с нетленностью правых идей?
Поляны весенние в благоуханье травы и цветов.
Я тысячи му10 покрываю душистой зарей орхидей,
И шпажник с духеном11 со скал загляделись в поток.
О, как я желал их могучий расцвет увидать,
Но время приспело и мне и цветам увядать.
Пускай я завяну, пройдет и тоска и печаль, —
Жаль друга в бурьянах и дружбы оставленной жаль.
Стяжательства полны, друг друга готовы сожрать,
И в помыслах мелких так все ненасытны кругом.
Себе все прощают, лишь только б других покарать,
И в зависти черной своих забывают богов.
И все, как безумные, к власти стремятся они,
От испепеляющей страсти я сердце свое сохранил, —
Ведь старость подходит, хоть был я когда-то могуч,
А чем в этом мире себя я прославить могу?
Пусть жажду мою утоляет магнолий роса
И пищей послужит упавший с цветка лепесток, —
Я только потуже свой пояс цветной завязал.
Нет, твердости сердца не поколеблет ничто!
Себе я забвенье в природе родной нахожу:
Сплетеньем кореньев упавший я плющ подвяжу,
Деревьям коричневым стан выпрямляю в лесу,
В пучках ароматных я травы в обитель несу.
Велению мудрых всегда неотступно внимал,
Не жаждая славы, не ведая слова похвал.
Безжалостно время, наш век беспричинно жесток, —
И я, как Пэн Сянь12, готов погрузиться в поток.
Как тяжко дышать мне, я слезы скрываю свои.
О бедный народ мой, о горестях наших скорблю!
Тобою я жил, согревался дыханьем твоим.
Но ночь истребила дневную отраду мою.
Венок мой из шпажника грубо разорван судьбой.
Цветут орхидеи, — из них я сплетаю другой,
Чтоб к вам подойти в аромате осенних цветов,
За вас девять раз умереть я с улыбкой готов.
Тебя ж порицаю, властитель, за дикий твой нрав, —
Ты каменным сердцем народа души не постиг.
Придворной интриги и лжи беззастенчивой раб,
Ты светлым надеждам и правым законам не льсти.
Бездарные всюду отличны коварством своим,
Их души черны, как деяния черные их.
Путями окольными бродят в потемках они.
Увертливость, — вот что их в жизни суровой хранит.
Печаль и досада — удел моей бедной души,
Один я несу все невзгоды отравленных дней.
Уж лучше погибнуть, чем славу свою пережить,
Уж лучше исчезнуть, чем с участью сжиться моей.
Известно, что соколу нужен простор голубой, —
Чтоб не было тесно, он стаю не водит с собой.
И с кругом квадрат совместить не пытайся порой, —
Так в мире подлунном враждуют пути меж собой.
Привык я стремленья и чувства свои подавлять
Чтоб грязь оскорблений не липла к одежде моей, —
О, как тяжело мне, как горестно мне оставлять,
Сражаясь за правду, мир солнцем пронизанных дней.
Я каюсь, хоть поздно, что путь свой не предугадал, —
А что если мне возвратиться в былые года?
Свою колесницу не время ль назад повернуть,
Пока заблужденья не вторглись в разверстую грудь?
Среди орхидей пускай погуляет мой конь,
Пускай отдохнет он на перечном влажном холме.
Вдали от коварства мне будет дышаться легко,
Я в прежних одеждах смотрел бы на лики комет.
Чилиллом13 и лотосом стану себя украшать,
О, только бы верой моя зацветала душа!
Под чудным покровом душистых цветов водяных
Я скроюсь от козней, — сердца не для мук созданы.
Высокая шапка главу увенчает мою.
Свой пояс нарядный огнем орхидей удлиню,
И блеск с ароматом в волшебном настое солью,
Нетленными совесть и честь я в себе сохраню.
Лежат предо мною пространства в четыре конца, —
Всех стран и народов хотел бы увидеть сердца.
Пока сохраняется свежесть ночная венка
И льет благовонье венок мой росистый пока.
У каждого радость своя в этом мире большом:
Я с самого детства к нарядам красивым привык,
И если умру я — умру с неизменной душой
В объятиях лотоса и благовонной травы.
Нюй-сюй золотая, сестричка родная моя,
Меня упрекала, упрек ее — трель соловья:
"Был Гунь14 прямодушен, неправды не мог он терпеть,
И прах его носится в ветре юйшаньских степей.
И ты прям чрезмерно, твой свежестью блещет наряд,
Тебя нет изысканней
